- Ты не понимаешь! - Рома дергается, он кричит, и я вижу, как его тело сотрясает мелкая дрожь, будто внутри него бьется что-то чужое, рвется наружу. - Я должен был... Мог бы...
- Успокойся! Ты что, думаешь, я не виню себя?! - мой голос срывается, и в горле встает ком горячий, колючий, как будто я проглотила стекло. - Каждую секунду! Каждую минуту! - я задыхаюсь. Сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. - Но это ничего не изменит! Никто ничего не мог!
Мой крик эхом разносится по коридору, ударяется о стены, возвращается ко мне - но уже не мой. Чужой. Безнадежный.
Рома замирает. Его дыхание тяжелое, прерывистое, будто он только что бежал. Бежал от чего-то, что все равно догнало. Он смотрит на меня, и в его взгляде вопрос: как жить дальше? Но ответа нет.
- Если бы я... - начинает он, голос сдавленный, словно его душат. Я резко перебиваю, потому что не вынесу, если он договорит.
- Нет. Нет "если бы". Остановись, - мои пальцы разжимаются, но на коже остается жар его прикосновения липкий, едкий, как ожог. Он проникает глубже, под кожу, в кровь, в кости, будто его боль теперь и моя. И, возможно, так и есть. Потому что я тоже горю.
Тихо.
Беззвучно.
Без слез, без криков, лишь глухое, медленное тление, превращающее все внутри в пепел. Но пламя уже не остановить. Оно пожирает последние остатки надежды, оставляя после себя только пустоту и холод.
- Не могу! - ревет сын, и его голос - хриплый, надорванный - звучит точно так же, как тогда, когда он был маленьким и звал меня среди ночи, испуганный страшным сном. Только теперь этот кошмар - наяву.
В этот момент дверь операционной распахивается.
Тишина.
Не та, что бывает перед бурей, тяжелая, зловещая. А другая. Мертвая. Бездыханная. Даже шаги медсестры, выкатывающей кювез, не издают звука, будто мы все вдруг оглохли. Он кажется неестественно большим в этой белой пустоте. Слишком яркий. Слишком стерильный.
Прозрачные стенки запотевшие изнутри, будто кто-то пытался стереть границу между этим миром и тем, что там, внутри.
И там... Тельце. Маленькое. Бледное. Малыш не кричит. Не шевелится.
Лишь крошечная грудь едва заметно поднимается, или это просто игра света? Или мое больное воображение цепляется за последнюю соломинку?
Мы замираем. Воздух становится густым. Каждый вдох дается с трудом, каждый выдох обжигает легкие. Я не чувствую своих ног. Не чувствую рук. Только бешеный стук сердца, которое, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку.
И страх.
Слепой, животный, всепоглощающий страх, от которого холодеет спина и сводит челюсти.
Сейчас.
Сейчас мы узнаем. И часть меня отчаянно молит, чтобы это мгновение длилось вечно - потому что дальше может быть только боль.
Рома рядом со мной превращается в статую.
Только что он был бурей, дышал огнем, дрожал, кричал. Теперь - ничего. Совсем ничего. Его грудь не поднимается, пальцы не дрожат, даже ресницы не шевелятся. Он замер, будто кто-то выключил его, оставив лишь оболочку, холодную, безжизненную.
Я сама чувствую, как кровь стынет в жилах, превращаясь в ледяную жижу. Мышцы деревенеют, пальцы немеют, даже сердце бьется как-то глухо, будто через толстый слой ваты.
Мы хотим броситься вперед - инстинкт, отчаянный, слепой, требует движения, действия, хоть чего-то, но нам не дают.
- Подождите, - голос врача режет воздух, как скальпель.
Он выходит медленно, будто каждое движение дается ему с нечеловеческим трудом. Его халат - белый, стерильный, но на нем кровь.
Алые пятна, свежие, яркие, будто только что пропитавшие ткань. Мир сужается до этого момента. До этих пятен. До его лица, усталого, серого, с темными кругами под глазами.
Я открываю рот, но сначала выдыхаю. Воздух выходит свистящим звуком, будто из проколотой шины, прерывисто, с хрипом. Губы дрожат, язык прилипает к небу.
- Как... Как там Лиза? - мой голос чужой, разбитый, будто не я говорю, а кто-то другой. Кто-то, кому уже все равно, кто уже сломлен.
Врач смотрит на нас. Молчит. Эта тишина длится вечность. Он молчит, а в моей голове уже проносятся все возможные варианты, все "хорошо" и "плохо", все "жива" и "нет". Но его молчание кажется страшнее любых слов. Чувствую, как Рома рядом со мной тоже напряжен пуще прежнего.
А врач все еще молчит, и в этом молчании вся наша новая реальность.
Глава 22
Глава 22
Лиза
Врач смотрит на нас усталыми глазами, в которых вся тяжесть ночи, проведенной между жизнью и смертью. Его веки припухли от усталости, в морщинах у рта застыло напряжение последних часов, а на лбу блестит не вытертая капля пота.
Он медленно обводит нас взглядом, как и я его. Его окровавленная одежда кажется мне какой-то ритуальной, будто он только что вышел из святилища, где решались судьбы. Кровь уже подсохла, превратившись в бурые разводы, но ее слишком много, слишком много для моего спокойствия.
- Мы сделали все, что смогли, - его голос глухой, но в нем нет дрожи. Это не оправдание, это констатация.
Нет, ну не могли же они ее потерять. Я не мог потерять обоих. В голове проносится мысль, от которой холодеет спина: а если они не смогли?
Если за этими дверями уже нет ни Лизы, ни ребенка? Что если я опоздал?
Желудок сжимается в тугой узел, а в горле встает ком, горячий и колючий.
- Она, что... - не могу сказать это слово. Я даже подумать о нем не могу, а он все медлит с ответом, играя на нервах очень профессионально. Его молчание, самая настоящая пытка, растягивающая секунды в вечность.
Мир на секунду замирает. Звуки гаснут, краски тускнеют, и я вижу только его губы, которые вот-вот произнесут приговор.
- Да успокойтесь вы. Обо всем по порядку. Что же вы такой нетерпеливый? - все же отвечает, а мне хочется схватить его за грудки и хорошенько встряхнуть, чтобы говорил скорее. Его спокойствие бесит, оно кажется почти издевательским. Разве он не понимает, что каждое его слово, как глоток воздуха для утопающего?
Это ему все по порядку, а мне важно услышать всего два слова: «они живы».
Можно еще три: «С ними все хорошо».
Но он тянет время, будто наслаждаясь моментом, будто не осознает, что прямо сейчас, в эту самую секунду, мое сердце бьется так, что вот-вот остановится. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но я даже не чувствую боли, только всепоглощающий страх, который гложет изнутри, оставляя после себя лишь ледяную пустоту.
- У вас родилась дочь. Сорок шесть сантиметров, два килограмма восемьсот граммов, - неплохие показатели для этого срока, я бы сказал отличные.
Слова врача обрушиваются на меня как ледяной дождь, проникая под кожу, заставляя сердце бешено колотиться. Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается, разжимается.
Дочь.
Живая.
Эти два слова крутятся в голове, сталкиваясь с диким, животным страхом, который не отпускал меня все эти часы. Где-то здесь, за этими стенами, существует крошечное существо, моя кровь, моя плоть, часть меня и Лизы.
Рома рядом со мной резко вдыхает, будто до этого, так же, как и я, не дышал. Я вижу, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, как дрожит нижняя губа, как глаза наполняются странным блеском, смесью облегчения и нового страха. Он еще не осознал до конца, но уже почувствовал, что-то не так.
- Но ее забрали неонатологи, - врач делает паузу, и я ловлю себя на том, что ненавижу его в эту секунду за эту паузу. Эта затянувшаяся тишина кажется издевательством, будто он специально растягивает момент, наслаждаясь нашей мукой. - Будем наблюдать, поддерживать. Сделаем все возможное.
«Все возможное»
Эти слова звучат как проклятие. Они ничего не значат, и все значат одновременно. В них нет гарантий, только туманные обещания, за которыми может скрываться все что угодно. Я представляю эту крошку сорок шесть сантиметров, это же меньше моего предплечья, подключенную к каким-то аппаратам, опутанную трубками. И сердце сжимается от боли, от бессилия, от страха, который гложет изнутри, как ржавчина.