- Почему ее нет со мной? - голос срывается, становится тонким, почти детским. Я ненавижу эту слабость в себе, но не могу ее остановить.
- Она недоношенная, восемь месяцев - опасный срок. Ее поместили в кювез, под наблюдение. Но все хорошо, дышит сама, кушает.
Кушает.
Значит, жива.
Это слово должно стать глотком воздуха, но вместо облегчения приходит новая волна страха. Дышит сама. А если перестанет? Кушает. А если не сможет?
Я закрываю глаза, вдыхаю резкий больничный воздух, пропитанный запахом антисептика и чего-то чужого, незнакомого. В горле ком, огромный, колючий, который не проглотить, не выплюнуть. Слезы текут сами, без звука, горячие, как расплавленный свинец, оставляя на щеках следы, которые никто не увидит и не сотрет.
- Дочка? - спрашиваю шепотом, и слово застревает в горле, будто боится вырваться наружу. Оно кажется таким хрупким, таким ненастоящим, словно если произнести его громче, рассыплется, как песочный замок.
В голове мелькают обрывки воспоминаний: УЗИ, первые толчки, мечты о розовых платьицах и бантиках, все то, что казалось таким важным всего несколько дней назад. Теперь это все висит на тонкой ниточке одного слова, одного подтверждения.
- Девочка.
Девочка.
Та самая, о которой мечтали все эти годы. Та, которую так отчаянно пытались зачать, а когда уже перестали надеяться, она пришла, не вовремя, не так, как планировали. Но она здесь. Где-то за этими стенами, в этом же здании, дышит, борется, живет, а я лежу здесь, беспомощная, отрезанная от нее.
- Я хочу ее видеть, - это не просьба, это потребность, физическая, как жажда или голод. Если я не увижу ее сейчас, не смогу убедиться, что она настоящая, сойду с ума.
- Нельзя. Вы еще слишком слабы, - ответ режет, как нож. Слишком слаба? Для чего? Для того, чтобы увидеть собственного ребенка?
- Тогда… фотографию. Хоть что-то, - молю ее о мелочи. Мне нужно увидеть кроху, хоть намек, хоть доказательство, что все это не сон, не бред, не страшная шутка.
Медсестра вздыхает, поправляет подушку, и в ее глазах мелькает что-то раздраженное.
- Ваш муж снимал ее на телефон. Он скоро придет и покажет.
Муж?
Виктор?
Имя всплывает в памяти, как осколок из прошлой жизни. Последнее, что помню, его лицо, искаженное ужасом, бледное, почти серое. Его руки, подхватившие меня, твердые, но дрожащие. Его голос, пробивающийся сквозь шум в ушах: «Держись».
А потом темнота.
И теперь он где-то там, с ней, а я здесь, одна, и между нами пропасть из страха, боли и тех слов, что мы так и не сказали друг другу.
- А пока… - медсестра наливает воду в стакан, подает мне, движение ее рук точное, выверенное, без лишних эмоций. - Пейте. И успокойтесь. Если хотите быть с дочкой, сохраните молоко. Если его не будет, вас выпишут, а ее оставят.
Ее слова - как удар под дых. Это не угроза, это констатация факта: либо я беру себя в руки, либо меня отсюда вынесут, а моя дочь останется одна, среди чужих людей, в этом мире, который встретил ее так неласково. Нет, не позволю.
- Я успокоюсь. Все будет хорошо, - говорю это автоматически, потому что другого выбора нет.
Ложусь назад, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. За окном дождь усиливается, стучит по подоконнику, как будто хочет выбить стекло. Ветер воет в щелях, будто разделяет мою боль, мое одиночество, мое бессилие.
Я закрою глаза. Подожду.
И тогда увижу ее. Хотя бы на экране. Хотя бы на секунду. Хотя бы через его руки, его глаза, его телефон - но увижу. И это будет лучше, чем ничего.
Глава 24
Глава 24
Лиза
Я жду.
Время здесь тянется по-особенному, не минутами, а ударами сердца, каждое из которых отдается ноющей болью в опустошенном животе. Просто лежу, уставившись в потолок с его бездушными трещинами, похожими на карту моих сломанных надежд, и жду.
Капельница уже опустела, но иглу пока не вынимают.
«на всякий случай»
Эти слова звучат как приговор, как признание моей беспомощности. На всякий случай, если снова станет плохо, если мое тело, преданное мной же самой, сдастся окончательно. На всякий случай, если я не выдержу и попытаюсь встать, сорвать все эти трубки и побежать.
Куда? К ней?
Даже если бы ноги слушались, меня все равно не пустят. На всякий случай, если... Если дочь не выживет.
Нет, тут же рублю на корню эти гадкие мысли, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы вернуть себя в реальность.
Нет. Она выживет. Она должна. Этот хрупкий комочек жизни, в котором бьется частичка меня, не имеет права сдаться.
Но разум, этот жестокий предатель, шепчет: а если все усилия врачей окажутся напрасными? Если она уже сейчас, в эту самую минуту, перестает бороться, не чувствуя моей любви и поддержки, а я даже не знаю об этом?
Но пока я здесь, прикованная к кровати, как преступница к позорному столбу, а она там, в стерильном кювезе, под безжалостно яркой лампой, с датчиками, которые следят за каждым ударом ее сердца, будто оно принадлежит не ей, а этим машинам, без моего голоса, который должен был стать первым, что она услышит в этом мире, без моего тепла, которое должно было согреть ее в первые, самые страшные минуты жизни, без колыбельной, которую я сочинила еще до родов, шепча слова в темноте, гладя живот и представляя, как она засыпает под мое бормотание, а не под равнодушный гул аппаратуры.
А Витя ее видел.
Это жгучее, гадкое чувство подползает исподволь, как предатель, заполняя все уголки души едким дымом ревности. Оно обжигает изнутри, заставляя ненавидеть себя за эти мысли, но я не могу остановиться.
Я знаю, что он имеет на это право, он ее отец, каким бы ни был. Знаю, что он переживает, что его муки не меньше моих, но знание не мешает зависти грызть изнутри, выедая дыры в и без того израненной душе. Он слышал ее дыхание, а я даже не знаю, пахнет ли ее кожа так же, как пах Рома в первые минуты жизни: молоком и чем-то бесконечно родным, тем самым запахом, от которого перехватывает дыхание и хочется плакать от счастья.
Я лежу здесь, и единственное, что мне осталось - ждать.
- Вам нельзя нервничать, - голос медсестры всплывает в памяти, резкий, как укол, оставляющий после себя жгучую, унизительную беспомощность. – Молоко пропадет, будет хуже и вам, и ребенку.
- Тогда отведите меня к ней! Хотя бы на пять минут!
- Персонала не хватает, Елизавета Николаевна. Нам некогда возить пациентов туда-сюда.
Некогда.
Слово, как нож, медленно, методично поворачивающийся в ране. Где-то там, за этими стерильными стенами, за углами бездушных коридоров, моя дочь борется за свою жизнь с первого вдоха и даже раньше, а им некогда.
В голове вспыхивают обрывки мыслей, яростных и бессильных: а если бы это был их ребенок? Если бы их собственное дитя лежало там, одинокое, брошенное, без материнских рук, без тепла, без голоса, который шепчет «я здесь», они бы так же безжалостно говорили «некогда»?
Все что мне остается, это ждать и вспоминать, и я вспоминаю.
Вспоминаю, как сразу после родов прижала Рому к груди, теплого, кричащего, живого. Вспоминаю, как он ухватился крошечными пальцами за мой палец, будто боялся, что я исчезну, будто уже тогда знал, что мир, это место, где мать не может защитить.
А ее...
Ее не видела, не знаю.
Просто сказали: «Девочка», и увезли без права прикоснуться, убедиться, что она существует.
Телефон на тумбочке вибрирует, выдергивая из мыслей, возвращая в этот белый, пахнущий лекарствами ад, где время тянется мучительно.
Стася.
Ее имя на экране кажется единственной ниточкой, связывающей с тем миром, где еще есть что-то, кроме страха и ожидания.
- Лиз, как ты? - ее голос звенит тревожной ноткой, и в этой тревоге столько тепла, столько боли за меня, что на мгновение сжимается горло. - Что тебе привезти? Фрукты? Воду? Может, что-то из дома?