Литмир - Электронная Библиотека

Витя говорит быстро, срывающимся голосом, и его слова смешиваются с прерывистым дыханием. Он просит его, и столько мольбы в его голосе, столько первобытного страха, что даже пистолет в кобуре у пояса сотрудника кажется менее опасным, чем эта голая, ничем не защищенная человеческая боль.

- А-ааа! - очередной мой стон разрывает воздух, и теперь уже не только живот, но и вся поясница охвачена огнем. Где-то в глубине, в самом святом месте, которое только может быть у женщины, кто-то будто вырывает кусок за куском, вытягивая из меня жизнь по кровавым нитям.

Гаишник сомневается, что-то там пыхтит, думает. Его толстые пальцы нервно постукивают по планшету, глаза бегают от моих запачканных кровью ног к Витиному лицу, потом снова ко мне. А потом все же сдается - его плечи опускаются, и в глазах появляется что-то человеческое, что-то глубоко личное и страдающее.

- Так, ладно, чтоб вы тут аварии не на создавали, мы сейчас едем вперед с мигалками, а вы за нами в хвост. Давайте, быстро. Мы тоже люди, не звери, - он произносит это, отвернувшись, и в последних словах слышится такая горечь, будто он говорит не столько нам, сколько кому-то далекому, может быть самому себе много лет назад.

Не знаю почему, но последние слова звучат как-то особенно больно, словно я заставила мужчину что-то вспомнить, что-то такое, от чего ему больно и плохо. Возможно, он тоже когда-то кого-то вот так потерял. Может, его жена или сестра когда-то лежала вот так же на заднем сиденье, сжимая живот окровавленными руками.

Но я не успеваю об этом подумать, меня снова скручивает от боли, новой, еще более жгучей, будто кто-то воткнул мне в живот раскаленный нож и теперь медленно проворачивает его, смакуя каждый мой стон.

Дальше все как в тумане. Машина ГАИ включает сирены, мигалки, проносится мимо нас, ослепляя меня своими вспышками.

Красно-синий свет смешивается с темными пятнами перед глазами, превращая мир в какой-то сюрреалистичный кошмар.

Сирена режет слух, проникает прямо в сознание, но мне уже все равно, боль заполняет все внутри меня, выжигает все оставшиеся мысли, превращает сознание в узкий туннель, в конце которого только одна цель: доехать. Выжить. Спасти его.

Но в то же время эта сирена, как спасательный звук, последний луч надежды в этом аду. Каждый ее вой, каждый поворот колес машины, приближают нас к спасению.

Я цепляюсь за этот звук, как утопающий за соломинку, чувствуя, как с каждой минутой сил остается все меньше, а теплая, липкая лужа подо мной становится все больше.

Мне кажется, что с каждой минутой я все меньше чувствую его. И тепло, растекающееся в районе бедер, говорящее о том, что с каждой секундой шансов все меньше и меньше.

Эта пустота, она растет внутри меня, заставляет сжиматься от страха. Я глажу живот руками, хочу услышать, почувствовать малыша, но он не отзывается. Не подает признаков жизни. Он не дает мне никакой надежды.

- Нет, нет, нет, нет… Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня, малыш…

Я сжимаю кулаки, мну платье, но мне плевать.

Мы доезжаем до больницы очень быстро. Там врачи нас уже ждут, перекладывают меня на каталку, а дальше - все как в тумане.

Белые стены.

Шум голосов.

Датчик УЗИ.

Но я не слышу слов, не разбираю ни одного. Они говорят что-то там на своем медицинском, даже не оставляя мне шанса уловить хоть крохотных понятных слов.

Единственное, что я слышу четко, это всего несколько слов.

- Готовьте операционную. Срочное кесарево. Постараемся хоть кого-то спасти.

- Нет! Спасите ребенка! Спасите малыша! - хватаю за руку врача, который это сказал, кажется его, вот только он меня не слышит, игнорирует. Ему все равно. Он забирает свою руку и выходит, а меня снова везут в новый блок.

Витя бежит следом за мной, расспрашивает врача, но ему ничего не говорят, только отчитывают за то, что на нем нет халата и бахил. Мне кажется, мужа это волнует сейчас меньше всего, впрочем, как и меня.

В моей голове набатом бьется мысль: "Попробуем спасти хоть кого-то".

Единственное, что теплится во мне сейчас, это надежда, что он так неудачно пошутил. Ведь я хоть и чувствую неимоверную слабость, но все же, надеюсь, что не настолько плоха.

- Все, дальше вам нельзя, - механический голос врача, и Витя отпускает мою руку, и я теряю последнее живое тепло.

Глава 18

Глава 18

Виктор

Если вам когда-то скажут, что мужчины не плачут или не боятся, не верьте. Мы тоже боимся, мы тоже плачем, только бывает это редко.

Это бывает лишь тогда, когда люди, которые нам бесконечно дороги, которые дороже собственной жизни, борются за жизнь, когда их жизни что-то угрожает, а мы ничего не можем с этим поделать. Это бывает, когда вынуждены отдавать жизни любимых во власть других людей и надеяться, что те сделают все хорошо, сделают все как надо, все правильно.

Сейчас, глядя на то, как закрываются двери операционного блока, я готов кричать, рвать на себе волосы. Но вместо этого стою, душа в себе всю слепую безграничную ярость. Я не даю себе закричать в полный голос, просто стою и жду, вспоминаю все молитвы, которые только есть, лишь бы только Лиза с малышом спаслись.

Я только узнал о том, что у меня будет ребенок, не успел до конца понять, насколько рад этому, не успел насладиться этим моментом, потому что новость о том, что я буду отцом, была испорчена тем, что мне об этом знать было нельзя.

Но все равно я успел обрадоваться, принять эту мысль, распланировать всю свою жизнь. Я вписал нового человека, маленького, крошечного, в свою жизнь, выделил ему столько времени. А в итоге что? Из-за какой-то полоумной дуры я могу сейчас его потерять? Маленького, крошечного, такого беспомощного.

А Лиза? У меня до сих пор все внутри скручивается до противного, тошнотворного чувства. Я никогда не видел столько страха и ужаса в ее глазах.

Даже тогда, когда уходил от нее, у нее не было такой паники. А здесь она была похожа на смертельно раненого зверя в агонии, который и жить хочет, и мучиться уже не может.

Казалось бы, самое гуманное - взять, свернуть ему шею, потому что действительно шансов выжить у него просто нет. Но нет, ты зажимаешь рану, держишь, пытаешься продлить ему жизнь. Вот только это не жизнь, а действительно агония, и гуманность на самом деле - самая большая жестокость.

Но Лиза не загнанный зверь, и ей ведь могут помочь. Однако это жуткое, страшное, неприятное чувство сидит внутри меня и не дает покоя, не дает нормально вздохнуть.

Господи, я бы все сейчас отдал, лишь бы только оказаться на ее месте, забрать у нее всю эту боль, но я не могу, мне это не дано, это не в моей власти.

- Виктор Сергеевич, - ко мне подходит какой-то врач, такой спокойный, уравновешенный, а я не могу ему ответить тем же.

У меня сердце не бьется, оно замерло в томительном ожидании. Это экстренное кесарево, экстренные роды. Я надеялся, что они помогут, что они все это остановят, и Лиза доносят ребенка, а на деле... На деле сегодняшний день будет и печальным, и радостным одновременно.

- Да, это я. Что вы хотели? - упираясь одной рукой в бок, другой устало потирая лицо, отвечаю ему.

- Мне нужно ваше согласие. Подпишите здесь и здесь, - он протягивает планшет и тыкает концом ручки туда, где поставлены галочки.

У меня буквы перед глазами плывут. Я не могу ни слова прочитать. Вроде бы вижу текст, но мозг отказывается его воспринимать.

- А что это за согласие? Что я подписываю? - решаю уточнить у него, потому что как-то тревожно в груди.

Врач молчит. Вижу, как забегали его глаза. Я не понял, что он мне пытался подсунуть, что это за документы? Снова смотрю на бумаги, но опять не могу сосредоточиться.

Хочется ударить себя посильнее, чтобы мозги на место встали, но сейчас я сосредоточен на куда более важных вещах, на ожидании того, выживет Лиза или нет, услышим ли мы крик нашего малыша или он так и останется... Нет, думать об этом не хочу. Они должны их спасти, должны, просто обязаны.

16
{"b":"982962","o":1}