Сейчас она направлена против меня, и от этого становится вдвойне страшно.
- Можно сказать, это будет и так.
Во рту пересыхает, язык прилипает к небу, будто намертво склеенный страхом. Сердце колотится так бешено, будто пытается вырваться из клетки ребер, оставляя после каждого удара болезненное эхо. Я чувствую, как по спине пробегает холодная волна, оставляя за собой мурашки, а ладони становятся влажными от липкого, предательского пота.
- Витя, ты пугаешь меня. Не надо, я тебя прошу, - голос дрожит, предательски срываясь на шепот, и я ненавижу себя за эту слабость, за то, что он снова видит меня уязвимой. - Не забывай, я кормящая мать, мне нельзя волноваться. Все такое… Давай отложим все твои важные и… такие… серьезные разговоры на потом. Очень тебя прошу.
Я почти умоляю, и от этого в горле поднимается горечь, обжигающая, как кипяток. Я не должна так себя вести. Не перед ним. Не после всего, что было. Но страх за Аленку, за наше будущее, за то, что он может сейчас сказать, сильнее гордости.
Но он качает головой, и в этом простом движении вся его непреклонность, тот самый железный стержень, который когда-то восхищал, а теперь леденит душу. Его губы сжаты в тонкую линию, а в уголках глаз собираются морщинки, знакомая гримаса упрямства, которую я научилась узнавать за годы брака.
- Нет, этот вопрос нужно решить здесь и сейчас. Ты должна успеть подготовиться.
- Подготовиться к чему? - во мне вспыхивает тревога, острая. Кровь стучит в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах. - Уже весьма настораживает. Вить, не ходи вокруг да около.
Он делает шаг ближе, сокращая расстояние между нами до опасной близости, и теперь я чувствую его дыхание, ровное, спокойное, будто он уже все решил за нас обоих, будто мои чувства, мои страхи не имеют никакого значения перед его железной волей.
От него пахнет кофе и чем-то неуловимо родным, тем самым ароматом, от которого когда-то щемило сердце, а теперь лишь усиливает тревогу.
- Я забираю вас с Аленкой после выписки домой. К нам. Домой, туда, где мы были счастливы.
Мир на секунду переворачивается с ног на голову, пол уходит из-под ног, даже несмотря на то, что я сижу на кровати. В ушах звенит, звуки становятся приглушенными, будто кто-то накрыл меня стеклянным колпаком.
Резкая боль пронзает тело от макушки до кончиков пальцев, и я чувствую, как из глубины поднимается нервный кашель, резкий, сухой, будто тело пытается вытолкнуть наружу этот абсурд. Руки сами собой тянутся к горлу, будто пытаясь выдавить из себя этот спазм, но он лишь усиливается, сотрясая все тело.
- Ты сам себя слышишь, Вить? - хриплю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли. Кровь приливает к вискам, пульсируя в такт бешеному ритму сердца, а в груди разливается жгучая смесь ярости и отчаяния. - Ты с ума сошел. Ты забираешь нас домой? К себе домой?
Каждое слово обжигает горло, как раскаленный металл.
- Туда, где мы когда-то были счастливы, а теперь это место будет причинять мне физическую и душевную боль? - в глазах темнеет, перед ними мелькают обрывки воспоминаний: его смех на кухне, наши совместные ужины, его предательство… - Да мы с тобой разведены, в конце концов! Вить, услышь себя!
Он не моргает. Не отводит взгляда. В его позе непоколебимая уверенность человека, привыкшего принимать решения за других. Даже дыхание его ровное, слишком ровное, будто перед ним не живой человек, а очередная деловая задача, требующая решения. Его словно не трогает то, как мне сейчас плохо.
- Я все сказал, Лиза. Этот вопрос не подлежит обсуждению, - его голос звучит как приговор, вынесенный без права на обжалование. - Я не собираюсь быть воскресным папой. Я не собираюсь метаться к вам с утра пораньше, с вечера попозже от вас уезжать.
Он делает паузу, и в этой тишине слышно, как дрожит мое дыхание.
- Я хочу полноценно участвовать в жизни дочери, в ее воспитании. Я хочу вставать по ночам, помогать тебе, - в его словах внезапно проскальзывает что-то похожее на тепло, но тут же гаснет. - Если вопрос в жилье, я могу подготовить другой дом. Квартиру. Если тебя так… заботит место.
- Да причем здесь вообще квартира, дом?! - голос срывается, превращаясь в крик, который эхом разносится по стерильной больничной палате. В горле першит, а в груди будто сердца больше нет, только зияющая пустота. - Неважно, Вить! Мы в разводе! - каждое слово дается с трудом, будто вырывается клещами из самой глубины души. - Я тебе еще раз повторяю, мы уже давно не семья! Ты не имеешь никакого права мне указывать!
Он наклоняется ближе. Его голос звучит тихо, но так, что кровь стынет в жилах, а по спине пробегают мурашки.
- А это, Лиза, вообще легко поправимо.
- Бред! - вырывается у меня, и первые горячие слезы, наконец, прорываются наружу, оставляя на щеках соленые дорожки. - Это просто бред! - голос дрожит, предательски выдавая всю глубину отчаяния. - Ты предлагаешь мне играть роль счастливой семьи, пока ты спишь с другой женщиной?
В голове всплывает образ Вари, ее ядовитая улыбка, то как она толкнула меня на дорогу, и меня начинает трясти.
- Или ты предложишь нам жить всем вместе, чтобы тебе не надо было еще к любовнице мотаться? - ладони снова сжимаются в кулаки. - Этого не будет, Вить, слышишь? Этого не будет никогда!
Он замирает, и в его глазах появляется что-то холодное, почти чуждое - тот самый взгляд, который я видела в день, когда он принес документы о разводе.
- Ясно. Сейчас разговора не получится. Отдыхай, - он отступает на шаг, и расстояние между нами внезапно кажется непреодолимой пропастью. - Мы завтра с тобой об этом еще поговорим, - пауза. Взгляд скользит к двери, затем снова ко мне. - А сейчас… Тебя отвезти к Алене?
Глава 31
Глава 31
Лиза
Больничный плед больше не греет. Я сижу, обхватив колени, и смотрю в окно, где серый дождь размывает контуры больничного двора. Капли стучат по стеклу, как назойливые мысли, от которых не спрятаться. Дверь открывается без стука. Стася.
- Ну что, героическая мать, как самочувствие? - она ставит на тумбочку бумажный пакет, от которого пахнет корицей и чем-то домашним, но даже этот привычный аромат не радует.
Я не отвечаю. Не могу. Горло сжато тисками, и, если я открою рот, из него вырвется либо крик, либо рыдания.
- Лиз? - Стася наклоняется, ее пальцы теплые, когда она берет мою руку. - Что случилось?
- Витя был здесь, - выдыхаю я, голос звучит хрипло, будто я неделю не пила воды. - Он заявил, что забирает меня и Алену к себе. Домой. Говорит, будем снова семьей.
Стася застывает. Ее брови взлетают к челке, а в глазах вспыхивает знакомая ярость.
- Он что, совсем с катушек слетел?! - Она швыряет сумку на стул, и что-то внутри звенит. - После всего, что натворил, еще и диктаторские замашки проявляет? Вы больше не семья!
Я киваю, сжимая пальцы так, что пальцы белеют. В голове снова всплывает его лицо, холодное, решительное, будто высеченное из камня. Его слова: «Это не подлежит обсуждению». Как будто я вещь, которую можно просто забрать.
- Он сказал... Что это «легко поправимо», - шепчу я, и каждое слово обжигает губы, будто произнесено раскаленным железом. Мои пальцы непроизвольно сжимают край простыни, белая ткань мнется под дрожащими пальцами, оставляя на коже временные отметины. - Он в этом так уверен, будто развод - это просто карандашная пометка, которую можно стереть.
В моей груди поднимается волна горечи, такой едкой, что перехватывает дыхание. Как он смеет? Как он может так легко говорить о том, что, разорвав мою жизнь надвое, это всего лишь незначительная формальность?
Стася плюхается на край кровати, и матрас пружинит под ней, резкий звук пружин режет тишину, как нож. Ее лицо искажается от возмущения, брови сходятся в сердитой складке, а губы подрагивают от невысказанной ярости.
- Да он псих! - она яростно трясет головой, темные пряди волос хлещут по щекам. - Ты только посмотри на себя! Ты еле живая после родов, а он тут со своими маниакальными идеями!