- Да когда ты только сдохнешь, тварь?!
Но Витя словно не слышит. Его взгляд сосредоточен только на мне, на моем лице, на моих руках, сжимающих живот. Он резко вскакивает, подхватывает меня на руки, и его пальцы впиваются в кожу так, что останутся синяки. Но мне все равно. Все равно, потому что внутри самый настоящий ад.
Живот скручивает спазмом, будто кто-то запустил туда руку и выворачивает все наизнанку. Теплая струйка крови стекает по ноге, липкая, предательская.
Смотрю на себя, и понимаю, что это конец. Нет, господи, нет.
- Кровь, малыш, нет, - бессвязно бормочу и чувствую, как раскаленные дорожки слез обжигают кожу.
- Все хорошо, Лиз, мы справимся. Держись, - шепчет он, прижимая меня к груди. Его сердце колотится так сильно, что я чувствую его сквозь рубашку. - Держись, я тебя довезу. Все будет хорошо. Верь мен. Все будет хорошо, - он сам как в бреду.
- Хэй, мужик, тебе нельзя за руль. Давай в мою, я вас довезу. Клади назад, - и снова чей-то голос, и я вижу, что тот, кто говорит, перехватывает сейчас Варю, которая кричит, но я не слышу ее крика, словно оглохла, но я ведь слышу остальной мир.
- Спасибо, - явно не мне отвечает Витя. - Держись, Лизка, держись. Все будет хорошо.
Врет. Я знаю, что врет. Вижу это по страху в его глазах, по подрагивающим губам, по напряженным скулам. Он так же напуган, как и я.
Но мне нужно верить.
Потому что, если не верить, я сойду с ума.
Он несет меня к машине, прижимая так крепко, будто боится, что я рассыплюсь у него в руках. Его дыхание горячее, прерывистое, обжигает шею.
- Все будет хорошо, - повторяет он снова, но голос дрожит. Мир плывет перед глазами, но я пытаюсь держаться, потому что, если закрою глаза. Бороться будет некому. - Держись... Пожалуйста, держись... - шепчет он, прижимая меня к груди, и его слова звучат как молитва.
И я...
Я боюсь.
Боюсь этой боли, которая рвет меня изнутри.
Боюсь его внезапной заботы, которая кажется такой чужой, такой неожиданной, что хочется кричать.
Боюсь, что все это - сон, который вот-вот рассыплется, и я очнусь одна, на холодном полу кухни, с разбитым сердцем и пустым животом.
Но больше всего боюсь того, что читаю в его глазах.
Потому что это... Это похоже на правду. Я теряю нашего малыша, и он может не достаться никому.
- А как же я, Витя? - голос Вари срывается на истерике, полной слез и ненависти. В нем осколки разбитой любви, яд ревности и что-то еще - что-то дикое, нечеловеческое, будто она готова разорвать мир на части, лишь бы он посмотрел на нее. - Почему ты с ней? Почему ты за нее?
Но он даже не оборачивается.
Его руки - только вокруг меня. Твердые, сильные, но дрожащие - будто он боится, что я рассыплюсь у него в ладонях. Его пальцы впиваются в мою кожу, и это больно, но я не отталкиваю его, потому что в этой боли единственное, что сейчас кажется реальным – его тепло.
Этот момент я понимаю - ему правда страшно, так же, как и мне.
Его страх - живой, горячий, пульсирующий в каждом вздрагивающем мускуле, в каждом прерывистом вдохе. Он не играет. Не притворяется. Этот ужас в его глазах настоящий, как боль, разрывающая меня изнутри.
Витя распахивает дверь машины резким движением, будто металл ему лично чем-то насолил. Рывок такой сильный, что дверь отскакивает с глухим лязгом, и на секунду мне кажется, что он просто вырвет ее с корнем.
Он осторожно укладывает меня на заднее сиденье.
- Держись, - снова шепчет он, и в этом шепоте все грани отчаяния, и в конце его губы едва касаются моего виска
Мимолетное прикосновение обжигает, но словно придает сил.
Дверь захлопывается с глухим стуком.
В последний момент я успеваю заметить подбежавшую Варю. Ее лицо, словно искаженная маска, в которой смешались ярость, ревность и животный страх.
Ее губы растянуты в оскале, глаза расширены до предела, слезы текут по щекам, смывая тушь черными ручьями.
- Витя, не уходи! - ее голос режет слух, как битое стекло. - Оставь ее! Я тебе рожу, хорошо? Рожу! Рожу! Рожу!
Каждое слово звучит все истеричнее. Она хватает его за рукав, будто она хочет вцепиться прямо в его кожу, в мясо, в кости, лишь бы он не ушел.
Витя резко оборачивается. Его движение - стремительное, хищное.
- Ты, - он осекается, челюсть сжимается до хруста, а когда продолжает, голос звучит низко и опасно. - Молись.
- Что? - Варин голос дрожит в растерянности.
- Если с ними что-то случится, - его тихий рев заставляет ее отпрянуть, - я тебе шею сверну!
Она замирает.
Губы дрожат, но звуков больше нет. Только глаза - огромные, наполненные ужасом, показывают, что она наконец поняла.
Поняла, что он не блефует.
Поняла, что он уже не ее, и никогда ее не будет.
- Поехали, - бывший муж бросает тому, кто вызвался помочь и машет ему рукой. Он уже не смотрит на нее.
Мужчины залазят в салон, машина ревет отчаянно перед тем как тронуться, и Витя оборачивается ко мне.
Его глаза... Они говорят больше, чем слова.
В них обещание.
Клятва.
Мольба.
И страх.
Тот самый, что гложет и меня.
- Держись, Лиза, прошу. И его держи.
Глава 17
Глава 17
Лиза
Машина рвется вперед, подбрасывая меня на сиденье. Каждый рывок, каждый поворот, ощущается как новый удар по животу, вызывает новый виток боли. Я сжимаю зубы, но стон все равно вырывается наружу.
- Держись, Лиз, еще немного, - голос Вити хриплый, сдавленный.
Я не отвечаю. Не могу. Все во мне сжалось в один тугой узел. Страх, ярость, отчаяние – все одно. Руки дрожат, ладони прижаты к животу, будто могу удержать его здесь, не дать уйти.
- Пожалуйста… - шепчу сама себе, - пожалуйста, держись…
Но малыш не отвечает. Ни толчка, ни шевеления, только эта жгучая, разрывающая боль, которая катится волнами по организму, с каждой секундой все сильнее, все невыносимее.
- Ты же сильная. Ты же моя девочка, - голос Вити срывается, но я не его девочка. Уже давно не его. Но сейчас мне плевать. Плевать на гордость, на обиды, на все. Пусть он говорит. Пусть лжет. Лишь бы это помогло.
Внезапно резкий тормоз. Машину бросает в сторону.
- Черт, гаишники… Лучше бы реальных врагов на дороге. Я же всего ничего превысил, лишь бы только довести… - бормочет водитель, ладонью ударяя по рулю.
- Все хорошо, Лиз, все будет хорошо. Сейчас поедем, подожди минутку, подожди, родная, чуть-чуть, совсем чуть-чуть, - голос бывшего ломается на последнем слове, превращаясь в хриплый шепот. Он протягивает руку, чтобы коснуться моего плеча, но в последний момент останавливается, будто боится, что от его прикосновения я рассыплюсь, как хрупкая фарфоровая кукла.
Витя нервничает вместе со мной. Вижу, как под его кожей бегут мелкие мурашки, как вздувается вена на виске, пульсируя в такт учащенному сердцебиению.
Он хочет сорваться, выскочить из машины, разбить вдребезги все, что стоит между нами и больницей, но сжимает челюсти до боли и ждет. Ждет, пока сотрудник ГАИ с нахмуренным лицом подходит к машине, и в этот момент меня саму пробирает от ужаса - низкий, хриплый, будто рвущийся из самой глубины грудной клетки, с губ срывается стон.
- А-ааа! - руки инстинктивно сжимают живот, стараясь унять эту боль.
- Что у вас здесь происходит? - гаишник нервно спрашивает, и в его голосе слышится не столько служебная строгость, сколько животный страх перед чем-то необъяснимым.
- А-ааа, - у меня снова стон боли от нового спазма срывается с губ, наполняя салон машины чем-то первобытным, диким. Это звук раненого зверя, звук умирающей надежды.
Чувствую, как ногти впиваются в собственные ладони, вспарывая кожу до крови, но эта боль - ничто по сравнению с тем, что творится внутри.
- Командир, жена беременна, поздний срок, восемь месяцев. У нее кровотечение открылось. Нам в больницу надо, пожалуйста, будь человеком, не тормози. Отпусти нас. Любой штраф заплатим, все, что угодно. Только отпусти, отпусти сейчас, мне до тебя прошу...