- Все есть, - отвечаю автоматически, потому что какая разница? Какая разница, что лежит в этом пластиковом подносе, если каждый кусок встает комом в горле, если даже запах еды вызывает тошноту?
- Не ври. Рома сказал, что ты ничего не ешь.
- Потому что не хочу, - и это чистая правда, хотя и знаю, что нужно, но меня хватает лишь на воду.
- Так нельзя! Тебе силы нужны!
Я закрываю глаза. Силы. Какие силы, если все внутри выжжено дотла, если душа превратилась в пепел, а сердце бьется только по привычке?
Если единственное, о чем могу думать, это как Варя толкнула меня под машину, как мир опрокинулся в одно мгновение, как асфальт ударил в спину, а боль скрутила живот в тугой узел, вырывая из груди последний крик... Как в глазах потемнело, но я еще успела подумать: «Нет, только не сейчас, только не его...»
- Лиз? Ты меня слышишь?
- Слышу. Привези... - голос срывается, предательски дрожит. Чего я хочу? Видеть дочь. Обнять ее так крепко, чтобы ни одна беда не посмела подойти к ней. Убедиться, что ее грудь поднимается в такт дыханию, что она борется, что она жива. Но это невозможно. - Книгу. Ту, с детскими стихами. Я... Хочу записать ей голос. Чтобы медсестры включали, когда я не могу быть рядом.
Стася замолкает. Наверное, понимает, что это не каприз, а крик души, последняя попытка хоть как-то быть рядом, хоть как-то согреть ее, даже если сама я разваливаюсь на части.
- Хорошо. Еще что?
- Ничего. Спасибо, - она тяжело вздыхает, но понимаю, спорить не будет.
- Держись, ладно? Скоро все...
Дверь палаты открывается, и я уже не слышу ее, обрываю разговор.
В дверях появляется Витя. Его лицо бледное, глаза красные, и в них столько вины, столько страха, что сердце сжимается еще сильнее.
Он здесь.
Он пришел.
Глава 25
Глава 25
Лиза
Его фигура кажется чужой в этом стерильном больничном пространстве, слишком крупной, слишком живой среди белых стен и мерцающих аппаратов. Он будто не спал все эти дни, пока я лежала здесь, между жизнью и смертью.
Губы сжаты в тонкую белую полоску, а в глазах - странная смесь вины, надежды и страха, который он тщетно пытается скрыть. Его правая рука сжимает телефон так крепко, что суставы побелели, будто это не просто устройство, а якорь, единственное, что удерживает его в этой реальности, где все пошло наперекосяк.
Но в нем изменилось и что-то еще, но что я не могу понять. Да и хочу ли? Из-за него мы с дочкой здесь!
Я не хочу видеть его. Каждый нерв в моем теле кричит, чтобы я отвернулась, закрыла глаза, сделала что угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом.
Но в тоже время у него есть то, что мне нужно, и я молчу. Я очень хочу увидеть ее.
В эту минуту совершенно неважно, что стоит мне увидеть эти знакомые черты, и память тут же выдает кадры из прошлого: как он врывается в кондитерскую, наполняя пространство своим присутствием, своим правом, своим «Это мой ребенок», произнесенным с такой уверенностью, будто за эти полгода отсутствия он не потерял ничего, не лишился ни одной привилегии.
Но хуже всего - это внезапная вспышка памяти, которая обрушивается на меня с новой силой.
Варя.
Ее лицо, искаженное не просто злобой, а каким-то животным, первобытным бешенством, когда все человеческое в ней растворилось, оставив только голую ненависть. Ее руки, толкающие меня на проезжую часть, асфальт, который внезапно оказался так близко, крик, застрявший у меня в горле, и боль, острая, разрывающая, пронзившая меня снизу-вверх.
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, но эта физическая боль ничто по сравнению с тем, что творится у меня внутри. Где-то глубоко, в самой глубине души, рождается крик, немой, бессильный, полный такой ярости и отчаяния, что, кажется, если я выпущу его наружу, он разрушит все вокруг.
Но я не кричу.
- Ты... - мой голос срывается, превращаясь в хриплый шепот, будто кто-то сжал горло руками, – видел ее?
- Да, только что от нее. Она умница, - короткий ответ, от которого и легко, и плакать хочется.
Он замечает мой взгляд, и его лицо мгновенно меняется, губы сжимаются в тонкую линию, брови сдвигаются, а в глазах вспыхивает что-то неуловимое, будто он читает мои мысли и понимает, что сейчас перед ним не просто Лиза, а раненый зверь, готовый либо броситься в бой, либо сжаться в комок отчаяния.
- Варя, - от внезапного упоминания ее имени меня передергивает. - Она больше не подойдет к вам. Никогда, - его голос тихий, но в нем такая твердость, что на миг мне хочется поверить, хочется закрыть глаза и представить, что его слова не просто обещание, а заклятие, способное оградить нас от всего зла в этом мире. Но тут же приходит осознание, он уже однажды не сдержал слово. Он уже предал.
- Лучше бы ты вообще не появлялся, - выдыхаю я, и эти слова вырываются сами, будто их вытолкнула наружу та самая боль, что копилась все эти месяцы. - Тогда она была бы еще во мне, была со мной, а не боялась где-то там, без меня.
И тишина.
Мои слова повисают в воздухе, острые, как лезвие, и я вижу, как они ранят его. Виктор молчит, но его лицо - открытая книга, где каждая морщинка, каждый мускул выдают внутреннюю борьбу. Челюсть сжата, в глазах не просто вина, а целая буря эмоций: боль, раскаяние, бессилие.
Он хочет что-то сказать, оправдаться, но понимает - никакие слова не вернут назад того, что случилось, и тогда, вместо ответа, он протягивает телефон.
- Посмотри.
На экране - она.
Крошечная. Хрупкая. Беззащитная. В кювезе, опутанная проводами, которые кажутся такими огромными на ее маленьком тельце. Но она живая. Настоящая. Ее розовые пальчики сжимаются в кулачки, будто она уже готова бороться за свое место в этом мире, а губы шевелятся, словно пробуют на вкус воздух, который впервые наполнил ее легкие.
Хотя нет, не кажется, она уже борется за жизнь и отчаянно хватается за свою судьбу.
Сердце сжимается так сильно, что боль отдает в виски, в горло, в кончики пальцев. В глазах тут же выступают слезы, горячие, соленые, обжигающие. Я хочу протянуть руку, коснуться экрана, ощутить ее тепло, но боюсь, что от одного моего прикосновения это видение исчезнет, как мираж.
Это моя дочь.
Наша дочь.
И несмотря на всю боль, на всю злость, на все обиды, в эту секунду я понимаю, что ничто не сможет разорвать эту связь. Никогда.
- Она... - мое горло сжимается так сильно, что слова буквально выталкиваются наружу сквозь ком слез. Губы дрожат, а по щекам уже текут предательские капли, горячие, соленые, обжигающие кожу, как напоминание о том, что я еще жива, еще чувствую. - Она красивая.
Эти простые слова вырываются из самой глубины души, где смешались боль, нежность и бесконечный ужас за эту крошечную жизнь.
- Я хотел назвать ее... - начинает он.
- Алена, маленькая Алена, - перебиваю резко, словно рублю воздух между нами.
Это не просьба, не предложение, это мое решение.
Он смотрит на меня, и в его глазах целая буря. Сначала мелькает удивление. Затем - боль. И наконец - смирение, потому что он понимает: это не просто имя, это мое право, выстраданное.
Глава 26
Глава 26
Лиза
Виктор замер. В его глазах мелькает что-то неуловимое. Может быть, растерянность, может быть, вина, а может, просто страх перед этой новой, незнакомой Лизой, которая плачет здесь перед ним и настаивает на своем, ведь имя Ромке в свое время в итоге выбрал он, а не я.
Снова смотрю на экран и начинаю плакать. Отчаянно, но без громких криков.
- Лиза... Что случилось? - его голос мягкий, как в те времена, когда он будил меня по утрам шепотом, но теперь в нем слышится тревожная нотка, будто он боится сказать что-то не то, сделать лишнее движение.
Его пальцы осторожно касаются моей руки, и это прикосновение, такое теплое, такое знакомое до боли, вызывает новую волну слез. Его кожа все еще пахнет тем же: легкой горчинкой кофе и чем-то древесным, его собственным, неповторимым ароматом, который я узнала бы из тысячи.