Литмир - Электронная Библиотека

Она ставит еду на тумбочку, присаживается на край кровати, и ее взгляд, не просто взгляд подруги, а сканер, который видит все: и тени под глазами, и дрожь в пальцах, и эту новую складку у губ, которой не было две недели назад.

Знаю этот взгляд. Она сейчас будет копать глубже, чем врачи, глубже, чем я сама готова копать, и остановить ее можно только прямым приказом.

- Шов не беспокоит? - начинает она осторожно, но я слышу за этим вопросом десяток других: «Ты плачешь по ночам? Тебе снится тот момент, когда она тебя толкнула?».

- Ноет, но терпимо, - отвечаю, и это снова полуправда. Шов ноет, да. Но куда хуже ноет то, что под ним - пустота, которая когда-то была домом для моей девочки. Нет, я рада ее жизни, но она пришла в этот мир раньше срока и сейчас должна была бы… нет, все, хватит.

- А голова? - она уже наклоняется вперед, и я вижу, как ее пальцы непроизвольно сжимают край моего одеяла. Она боится. Боится, что я сломалась. Боится, что недоглядела. Боится, что ее Лизы больше нет, а есть только эта бледная тень в больничной койке.

- На месте, - пытаюсь шутить, но шутка повисает в воздухе тяжелым грузом.

- А… - она начинает новый вопрос, но я не выдерживаю. Не выдерживаю этого взгляда, этих полунамеков, этого страха в ее глазах.

- Стась, - перебиваю резче, чем планировала, и тут же жалею, увидев, как она вздрагивает. - Я в порядке. Правда.

Она вздыхает долго, глубоко, как будто пытается выдохнуть всю свою тревогу, откручивает крышку термоса, и внезапно палата наполняется запахом куриного бульона.

Настоящего, домашнего, того самого, которым она поила меня после родов с Ромой. И вот тогда, только тогда, что-то в груди действительно разжимается. Совсем немного, но и этого хватает, чтобы понять: возможно, «лучше», это не ложь. Возможно, это начало.

- Ладно, верю. Но ешь. Ты выглядишь, как призрак.

Губы сами собой кривятся в горькой усмешке - да, я и есть призрак, бледная тень той Лизы, что когда-то смеялась, не зная, как больно может бить жизнь. Пальцы автоматически сжимают контейнер, пластик чуть прогибается под нажимом, хрупкий, как мои нервы, готовые лопнуть от любого неосторожного слова.

Первые ложки бульона проходят на автомате, почти безвкусные, будто все рецепторы онемели вместе с душой. Но постепенно тепло разливается по желудку, и тело медленно просыпается, с удивлением вспоминая, что голод - это не просто фоновая боль, терзающая меня, а что-то, что можно утолить.

- Вчера Витя меня к Алене носил, - вырывается между глотками, и язык сам произносит эти слова, будто проверяя, насколько они реальны.

Стася замирает так резко, что кажется, время остановилось вместе с ней. Ее пальцы чуть дрожат на крышке термоса. Я вижу это, хотя она старается скрыть.

- На коляске же отвез? - голос у нее слишком ровный, будто она уже знает ответ, но боится его услышать.

- Нет. На руках, - пожимая плечами отвечаю ей.

- На руках? - она термос на стол с таким звонким стуком, что я вздрагиваю. Бульон расплескивается, капли падают на одеяло. - Ты серьезно?

- А что такого? - нахмуриваюсь, но в груди уже клокочет что-то предостерегающее.

Она смотрит на меня так, будто я объявила, что земля плоская, что небо зеленое, что Витя святой. Ее глаза расширяются, в них мелькает что-то между ужасом и недоверием, и я вдруг понимаю, она знает что-то, чего не знаю я. Что-то важное.

- Лиз. Ты вообще в курсе, что он, когда тебя ловил, сотрясение заработал, ушиб плечо, и у него… - она делает паузу, и в этой паузе вся тяжесть правды, которую она сейчас обрушит на меня. - Трещины в трех ребрах.

Ложка замирает на полпути ко рту, и бульон с нее капает обратно в контейнер, как будто даже он не решается нарушить эту внезапную тишину. В ушах звенит, сердце бешено колотится, а в голове только одна мысль, тупая и невыносимая.

- Что?

Этот вопрос вырывается сам, хрипло, почти беззвучно. Потому что, если это правда, значит, он нес меня на руках, зная, что каждое движение, это боль, что каждый шаг, это шанс усугубить трещину в ребрах.

Глава 28

Глава 28

Лиза

Дождь бьет в окна, как будто хочет выбить стекла, ворваться внутрь и смыть все: боль, воспоминания, эту проклятую тяжесть в груди, что душит меня уже который день, не давая вздохнуть, не позволяя забыть.

Я сижу в кресле, плечо ноет, ребра горят, но это ничто по сравнению с той адской пустотой, что разрывает меня изнутри. Каждый вдох - напоминание о том, что я потерял.

Карим молча наливает чай, крепкий, черный, без сахара, именно такой, какой я всегда пил в самые сложные моменты, когда мир рушился, а я пытался собрать его обломки в кулак. Пар поднимается к потолку, растворяется в воздухе, а я смотрю на него и думаю о том, как Лиза смотрела на Алену.

Этот взгляд преследует меня, жжет изнутри, оставляя раны глубже любых синяков.

Ее глаза.

Боже, эти глаза.

Полные слез, но не отчаяния, нет, там было что-то другое. Что-то, что заставило мое сердце сжаться так сильно, что я едва не задохнулся. Она смотрела на нашу дочь, и в этом взгляде была вся боль, весь страх, вся любовь, на которую только способна мать.

Любовь, которую я предал.

Любовь, которой больше не заслуживаю.

Я стоял, держал ее на руках, с трещинами в ребрах, с сотрясением, с этой адской болью в плече, и понимал - это ничтожная плата. Ничтожная по сравнению с тем, что я ей сделал, по сравнению с тем, как я разбил ее доверие, как превратил нашу жизнь в руины.

- И что ты собираешься делать? - Карим ставит чашку передо мной, его голос спокоен, но в глазах тревога, будто он уже видит, к чему это приведет. Видит, но не может остановить.

Я беру чай, обжигаю пальцы, но мне плевать. Физическая боль ничто, когда душа уже в клочьях.

- Заберу домой, привезу сюда. Детская к тому моменту будет готова. Я не дам ей жить без меня.

Он медленно опускается в кресло напротив, его лицо напряжено, словно он пытается сдержать слова, которые рвутся наружу.

- И ты думаешь, она так легко поедет сюда, приедет к тебе?

- Я не собираюсь у нее спрашивать. Я просто это сделаю.

Карим замирает. Его пальцы сжимают чашку так сильно, что кажется, она вот-вот треснет, как и моя жизнь, как и все, что еще осталось между мной и Лизой, но я уже не могу остановиться. Я должен вернуть ее. Даже если это будет последней ошибкой в череде всех моих ошибок.

- И тем самым сломаешь ее. Хочешь вытрепать ей нервы? Ей что, мало потрясений было за последнее время? Мне кажется, она пережила достаточно.

Каждое его слово вонзается в меня, как раскаленным прутом, но я не могу не имею права отступить. Да, она пережила ад. Да, я был тем, кто поджег ее мир. Но разве это значит, что я должен навсегда остаться в тени, лишенный права дышать тем же воздухом, что и моя дочь?

В горле комом встает ярость, горькая и беспомощная, потому что он прав. Но я не могу сдаться. Не сейчас.

- Да, она пережила достаточно, но... Алена и моя дочь тоже, и я имею на нее такое же право.

- Вы в разводе, - Карим бросает это так резко, будто хочет по больнее ударить. - Вить, очнись, вы разведены.

Слово "разведены" звучит как приговор, как забитый гвоздь в крышку гроба. Но я не могу принять это. Не после всего. Не после того, как каждую ночь просыпался в холодном поту, вспоминая ее смех, ее руки, ее взгляд, полный доверия, которое я разрушил.

- Плевать, я тебе еще раз повторяю, Алена моя дочь, и Лиза придется с этим смириться. Я не собираюсь быть воскресным папой. Ты это знаешь? Я все это время любил только ее.

Как он смеет? Как Карим, который видел, как я разваливался по кускам после того, как потерял ее, смеет говорить мне о смирении? Алена моя кровь, моя плоть, последнее, что осталось от Лизы во мне. И я не отдам ее. Не позволю, чтобы моя дочь росла, думая, что отец ее бросил.

Тишина.

Только дождь за окном, монотонный и бесконечный, будто сама природа оплакивает то, что мы потеряли. Только часы тикают где-то вдалеке, отсчитывая секунды, которых у нас с Лизой больше не будет.

24
{"b":"982962","o":1}