- Ну, - нажимаю на него, и он наконец говорит.
- Понимаете, у вашей жены сильное кровотечение. Я не хочу грузить вас излишними подробностями, но, в общем, все совсем не так просто. Ее организм еще до конца не оправился после прошлого потрясения, а тут новое, да еще явно более сильное. Хотя, судя по вам...
Он бросает взгляд на меня. Да, я стою в порванной рубашке, весь в ссадинах, с переломами. Самому плохо мне, но с собой разберусь как-нибудь потом. Она важнее сейчас.
- К чему вы клоните? Я вас не понимаю.
- В общем, у нас такая ситуация, что есть вероятность выбора кого спасать: мать или ребенка.
Приоритет жизни матери. То есть Лиза может умереть? Но они просят сделать жестокий выбор. Кого спасать: ее или ребенка? Я не знаю... Я не знаю, могу ли я поставить эту подпись.
Она ведь мне никогда этого не простит. Она объявит мне войну, обвинит во всем, чем только можно, никогда не взглянет больше на меня, никогда не заговорит со мной. Я буду врагом номер один, если ребенка не станет.
А если не выживет она, как мне потом жить?
Я понимаю, что малыш будет ни в чем не виноват, и он будет продолжением Лизы, и я буду его любить, но это первое время... Не знаю, как смогу его пережить.
- Так как она уже женщина взрослая, у вас есть сын, это не первая долгожданная беременность, мы отдаем приоритет жизни матери, но она отказалась подписывать какие-либо бумаги, да и была в невменяемом состоянии.
Нет, а в каком она должна быть состоянии, когда она вот-вот потеряет ребенка? Да никто бы не смог быть в здравом уме и подписывать какие-либо документы.
- Мы даже особо пробовать не стали. Она даже не заметила подсунутый ей планшет. Поэтому вас, как близкого родственника, прошу, подпишите. Мы должны ее спасти. А ребенок... Как получится.
Нет, это жестоко. И снова это "ее или ребенка". Они хотят от меня невозможного.
- Ну же, решайте, Виктор Сергеевич. Мне нужно сказать врачам о вашем согласии. Решайте прямо сейчас. У нас нет времени на разговоры.
Глава 19
Глава 19
Лиза
Я лежу на холодном столе, дрожа всем телом. Вокруг мелькают белые халаты, размытые, как в дурном сне, а резкие огни слепят глаза, оставляя кровавые пятна на сетчатке, когда я пытаюсь моргнуть. В ушах - гул собственного сердцебиения, тяжелого, неровного.
- Дышите глубже, Елизавета Николаевна. Вам нужно успокоиться.
Но я не могу дышать. Каждый вдох, словно глоток раскаленного воздуха. По щекам текут слезы, соленые и жгучие, оставляя на губах горький привкус бессилия.
Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но боль не чувствуется, ее перекрывает другая, глубокая, разрывающая низ живота. Там, где должно быть шевеление, но которого сейчас нет.
- Готовьтесь вводить анестезию, - говорит кто-то сверху, голос ровный, профессиональный, будто речь идет не о жизни и смерти, а о плановой процедуре.
Я хочу крикнуть, вцепиться в этого человека, заставить их всех понять, что нельзя, нельзя терять ни секунды, что там, внутри, бьется крошечное сердечко, которое может остановиться в любой момент. Но губы дрожат так сильно, что получается только тихий стон, больше похожий на предсмертный хрип.
- Нет… Нет, подождите… - хриплю, цепляясь за сознание, как тонущий хватается за соломинку. - Вы же… спасаете его? Да? Спасете?
Только мне не отвечают. Врачи переглядываются, кто-то вздыхает, отворачивается, и у меня по спине пробегает ледяная волна понимания, они уже приняли решение. Без меня. Без моего согласия. Без моего «нет».
- Мы сделаем все возможное, - эти слова обжигают, это отмашка.
«Все возможное» - значит, они уже сдались. Значит, мой малыш - всего лишь «возможность», а не главная цель. Сердце сжимается в груди так больно, будто его проткнули раскаленной иглой.
- Нет! – отчаянный крик вырывается из горла хриплым, чужим криком.
Я пытаюсь приподняться, оттолкнуться, схватить кого-нибудь за халат, заставить их понять, но медсестра мягко, но твердо прижимает мои плечи, ее пальцы впиваются в кожу, как кандалы.
- Я не подпишу согласие, если вы не обещаете спасти его!
Каждое слово - пытка. Горло пересохло, губы потрескались, но я выдыхаю это, как клятву. Пусть это будет моим последним словом, если понадобится.
- Успокойтесь лучше, не тратьте силы, они вам понадобятся, - спокойно говорит врач, и от этого спокойствия хочется закричать.
Он холодный, черствый, безжизненный. Его глаза смотрят на меня, но не видят. Для него я всего лишь работа, очередная пациентка, строчка в отчете. Но для меня мой малыш - все. Вся боль, весь страх, вся надежда.
- Прошу вас, спасите, я тогда успокоюсь, - голос дрожит, предательски срывается на шепот. Я готова молить, умолять, валяться в ногах, только бы они услышали, но врачи не реагируют.
Они говорят между собой о давлении, о том, что время на исходе, а они все ждут, будто у них времени в избытке.
Вот только ждать нет времени. Каждая минута на счету.
Каждая секунда - это еще один шанс, который они отнимают у моего ребенка.
И вдруг - новый голос. Твердый. Безжалостный.
- Приоритет - мать.
Мир сужается до этой фразы. Она врезается в сознание, как нож. Я резко поворачиваю голову, и боль пронзает шею, но мне плевать.
В дверях - еще один врач, мужчина, лет пятидесяти, которого, похоже, все так долго ждали. Он не подходит ближе, не спешит на помощь. Просто стоит и смотрит на меня оценивающе, без жалости, как на проблему, которую нужно решить, как на выбор, который уже сделан.
- Что?.. Нет!
Мой крик разрывает стерильную тишину операционной. Он звучит дико, почти животно. Я пытаюсь сесть, отчаянно упираясь локтями, но меня снова настойчиво укладывают обратно. Чужие руки прижимают меня, как прессом, лишая последних сил сопротивляться.
- Сначала ребенка! Я не согласна!
Голос хрипит, срывается на шепот, но в нем вся ярость отчаяния. Внутри бушует ураган: страх, гнев, бессилие смешиваются в один клубок, который душит, не дает вздохнуть.
Они не понимают. Они не чувствуют, как я. Они не знают, каково это - выбирать между своим сердцем и его жизнью.
Врач медленно качает головой. Его движение спокойное, почти механическое, будто он уже тысячу раз видел такие истерики, тысячу раз отмерял эту долю секунды, когда нужно произнести жестокую правду.
- Эгоистка, - это слово бьет, как пощечина.
Воздух вырывается из легких, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я? Эгоистка? Когда вся моя жизнь сейчас - это он, только он, не рожденный малыш, его крошечные пальчики, его сердце, которое, может быть, бьется все слабее...
- Это вы эгоисты. Спасите его.
- Нет, вы! Вы думаете только о себе. А кто будет растить этого ребенка, если вас не станет? Кто будет любить его так, как вы? - его слова падают, как камни, каждый прямо в душу.
Я замираю. Все внутри сжимается, будто кто-то сдавил грудную клетку тисками. В горле ком, такой огромный, что не продохнуть.
А если правда я?..
Мысль проносится, как нож, оставляя после себя кровавый след. И правда, кто вырастит малыша? Кто? Витя, который даже не знал о нем? Рома, который еще сам ребенок? Или... Нет. Нет, я не должна сомневаться. У него есть родные.
- У него есть отец… брат… - выдавливаю я, но голос звучит слабо, даже для моих ушей. Я сама не верю этим словам.
- Они - не мать, - коротко отвечает он, и в этой простоте вся правда. Я понимаю, что он прав. Прав, даже если я ненавижу это. Прав, даже если сердце разрывается от мысли, что мой малыш может…
Нет. Нельзя даже думать об этом.
- Но он будет жить. Он заслужил жить, а я… - все равно стою на своем.
Последняя попытка. Последний крик души. Но звучит это уже не как требование, а как мольба.
Врачи не спорят со мной.
Они просто кивают друг другу, и в этом кивке - решение, которое я не в силах изменить. Кто-то подносит маску к моему лицу.