Литмир - Электронная Библиотека

Ее руки сжимаются в кулаки. Мне хочется, чтобы она замолчала. Каждое ее слово, как соль на рану, разъедает и без того кровоточащее сердце. От этой жалости становится только хуже, будто я слабая, беспомощная, а он непобедимый тиран, перед которым все бессильны.

В горле поднимается ком, горячий и колючий, мешающий сделать полноценный вдох.

- Стась, хватит, - прерываю я ее, и мой голос звучит хрипло, надломлено. - Мне и так паршиво.

Я отворачиваюсь к окну, где дождь продолжает свой монотонный стук по стеклу, будто вторя моему разбитому состоянию.

Она замолкает, но по ее лицу видно, что в голове уже роятся планы спасения. Ее глаза бегают по комнате, будто ища решение среди больничных стен, пальцы нервно барабанят по коленям.

- Ладно, - наконец говорит она, и в ее голосе появляются нотки решимости. - Я поговорю с Каримом. Пусть вразумит этого идиота. Уж он-то знает, как до него достучаться.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, в глазах вспыхивает что-то похожее на надежду, но быстро гаснет.

Я киваю, но внутри пустота, огромная и бездонная, будто кто-то вырвал из груди все, что было дорого. Карим хороший друг, но против Витькиного упрямства бессилен даже он. Я знаю это, знаю слишком хорошо. Витя никогда не отступал, когда что-то решал.

- Спасибо, - все же выдыхаю я, и это слово звучит так же пусто, как я себя чувствую.

Стася обнимает меня, и в ее объятиях я чувствую себя потерянным ребенком. Ее руки теплые, крепкие, но это тепло не может растопить лед, сковавший мое сердце.

Дождь за окном усиливается, тяжелые капли бьют в стекло с новой силой, и кажется, будто весь мир плачет вместе со мной, оплакивая мою сломанную жизнь.

Когда Стася отпускает меня, ее пальцы начинают нервно перебирать край больничного халата, ее взгляд становится расфокусированным, будто она видит что-то за пределами этой стерильной палаты, что-то страшное и неизбежное. Эта задумчивость режет меня острее любых слов.

Я знаю ее слишком хорошо. Когда Стася молчит, значит, ситуация хуже, чем кажется. В груди снова сжимается холодный ком страха.

- Если просьба непосильна, лучше не стоит, - говорю я, и голос звучит хрипло, будто я только что кричала, будто выкрикивала всю свою боль в пустоту. - Я сама справлюсь.

Эти слова горькие, как полынь, но я произношу их, потому что больше не хочу быть обузой, не хочу, чтобы из-за меня страдали другие. Тем более все равно бесполезно.

Она вздрагивает, словно я выдернула ее из глубоких раздумий, и качает головой, темные волосы колышутся, как трава на ветру.

- Дело не в просьбе, Лиз, - она вздыхает, и в этом звуке столько тревоги, что у меня холодеет внутри, будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. - Я боюсь, что Витя не послушает Карима.

Ее голос дрожит, и в глазах читается страх, не за себя, а за меня, за то, что может произойти, если Витя действительно не остановится.

- Я знаю, Лиз. Я знаю, - шепот отчаянья срывается с губ. – Но у меня в любом случае нет выхода.

Стася сжимает мою руку, ее пальцы теплые, но дрожат.

- Можно еще сбежать, - говорит она вдруг, и в ее голосе звучит что-то дикое, отчаянное. - Если Витя так обезумел…

Я резко открываю глаза.

- Хотя нет, с грудничком, со швом, ты не справишься, - ее голос срывается на полушепот, он звучит так резко, что меня всю передергивает. - От него не сбежать. Черт, Лиз, это сумасшествие.

Стася опускает голову, и в ее позе читается поражение.

- Тогда… тогда я поговорю с Каримом, - говорит она наконец. – Прости, что ничем не могу помочь.

- Все нормально, Стась. Ты и не должна меня спасать.

Глава 32

Глава 32

Лиза

Я стою в прихожей его дома, нашего бывшего дома, и каждый мускул в моем теле напряжен до предела, будто готовясь к бегству.

Рядом Витя с Аленой на руках. Моя крошка мирно спит, не подозревая, в какой ад мы попали. В горле стоит ком, горячий и колючий, мешающий сделать полноценный вдох. Мне хочется развернуться, убежать, хоть куда-нибудь - на улицу, в ночь, в неизвестность, но куда я денусь со свежими швами, которые болят при каждом движении, и новорожденной на руках?

Эта мысль, как кандалы, приковывает меня к месту. Я даже не смогла обмануть его со временем выписки, хотя так отчаянно пыталась.

Я так надеялась, что он мне поверит, что приедет позже, и я смогу уехать на такси, приехать к себе и запереться на все замки в моей маленькой квартирке, где каждая вещь на своем месте, где нет его следов, его запаха, его болезненных воспоминаний, но увы.

Он вовремя появился на пороге больницы, его машина ждала у главного входа, а в глазах читалась та самая решимость, которая не оставляла мне шансов на сопротивление. Мне было не сбежать, не улизнуть, не сделать хоть что-то, чтобы сохранить последние крупицы своей свободы.

- Заходи, - Витя держит дверь, его лицо непроницаемо, как маска, за которой невозможно разглядеть настоящие эмоции. Только легкое подрагивание века выдает его напряжение. - Добро пожаловать домой.

Эти слова, произнесенные таким знакомым голосом, звучат как насмешка. Я прохожу внутрь и замираю, пораженная увиденным.

Гостиная превратилась в оранжерею: повсюду букеты из персиковых и розовых роз, их лепестки так нежны, что кажется, они вот-вот осыпятся от моего дыхания. Прозрачные шары с блестками свисают с потолка, переливаясь в свете люстры, как слезы, которые я не позволяю себе пролить. На столе огромный торт в нежных тонах с надписью: "С возвращением", так тщательно выполненной, что видно, заказывали у лучшего кондитера города.

Все пахнет дорогими духами и свежестью, этот запах бьет в нос, вызывая тошноту, слишком сладкий, слишком навязчивый, слишком фальшивый.

- Что это? - спрашиваю я, и голос звучит чужим, будто принадлежит не мне, а какой-то другой женщине, которая оказалась в этом кошмаре.

- Ты думала, я встречу вас как попало? - он берет у меня сумку, его пальцы слегка касаются моей руки, и я вздрагиваю, как от удара током. Это мимолетное прикосновение обжигает, оставляя на коже невидимый след.

В голове всплывают воспоминания: наша первая выписка с Ромой. Однокомнатная квартира, пропахшая свежей краской, которую мы сами красили перед рождением сына. Скромный букет ромашек из ближайшего ларька, купленный на последние деньги. Его счастливые глаза, сиявшие гордостью, когда он нес нашего первенца через порог.

Тогда у нас не было денег на такую роскошь, зато было что-то гораздо более ценное - любовь, доверие, общие мечты. Тогда мы были семьей, а сейчас все превратилось в фарс.

Глаза предательски наполняются слезами, и я резко отворачиваюсь, чтобы он не увидел моей слабости.

- Покажи мне нашу комнату, - говорю я, быстро вытирая щеку тыльной стороной ладони. - Хотя скорее камеру.

Эти слова вырываются сами, горькие, как полынь, пропитанные всей болью предательства, которое я не могу забыть.

- Лиза, - он вздыхает, и в этом вздохе слышится усталость, но не раскаяние. - Никто не сажает тебя под замок. Здесь не тюрьма. Весь дом в твоем распоряжении.

Он кивает на все, будто демонстрируя просторную гостиную, но этот жест кажется таким фальшивым, таким театральным, что во рту появляется горький привкус.

- Нет, Витя, это и есть тюрьма, - отвечаю спокойно, хотя внутри все сжимается в тугой узел, и хочется закричать, разбить эти дурацкие шары с блестками, растоптать розы, которые пахнут не любовью, а лицемерием, но Алена у него на руках, ее крошечное тельце беззащитно прижато к его груди, и это единственное, что заставляет меня держать себя в руках. - Потому что я не стану расхаживать по дому, в котором живет та, что чуть не погубила меня и ребенка.

Его лицо темнеет, брови сходятся в резкой складке, а в глазах вспыхивает что-то опасное, что-то, что раньше заставляло меня замолчать.

- Не передергивай. Вари здесь нет. Я бы не стал тебя этим оскорблять, - его голос звучит низко, почти рычаще, но я больше не та девушка, которая боялась его гнева. Да и оскорблять. А изменяя он не оскорблял?

27
{"b":"982962","o":1}