Звук получился такой силы и такой сокрушительной чистоты, что с Великого Дуба градом посыпались жёлуди, а кристальный камертон в руках Лиандра жалобно звякнул и покрылся мелкой сеткой трещин.

— Прекратите! Мои уши! Это же… это же акустическое насилие! — в панике закричал эльф, зажимая свои длинные уши ладонями. — У вас совершенно диссонансная аура! Лес в шоке! Шлагбаум ни за что не откроется!

— Ах, диссонансная? Ну тогда держи аккомпанемент, цветочек! — крикнула Тася и щёлкнула пальцами. — Гаврюша, давай наш фирменный дуэт!

Из кареты, гордо выпятив грудь в зелёном маскировочном чехле, вышагнул Главный Интендант. Гусь понял задачу с полуслова. Он встал на одну лапу (строго соблюдая правила Ритуала Слияния!), вытянул шею к кроне Великого Дуба и выдал такое пронзительное, вибрирующее на ультразвуке «КХА-А-А-А-У-У-У!», вложив в этот крик всю боль своего пустого утреннего желудка.

Произошло чудо лесной магии. Солнечный шлагбаум, настроенный на «высокие и искренние природные вибрации», принял гусиный вопль за крик редчайшего, вымершего три тысячи лет назад Священного Лесного Лебедя Истины.

Лучи солнца вспыхнули ослепительным изумрудным светом, ивовые прутья сами собой сплелись в приветственную арку, а Великий Дуб одобрительно зашумел листвой, сбросив прямо к ногам Гаврюши пару спелых желудей. Шлагбаум с мелодичным звоном поднялся вверх.

Начальник заставы Лиандр медленно опустил руки от ушей, глядя на открытый проезд, потом на треснувший камертон и, наконец, на гуся, который с важным видом дожёвывал жёлудь.

— Невозможно… — прошептал потрясённый эльф. — Дуб признал в этой птице… воплощение древнего тотема чистоты!

— А то! — Тася победоносно поправила чепец, подхватила Гаврюшу под мышку и забралась обратно в карету. — Учись, ушастый, что такое настоящая искренность. Трогай, кучер, пока у них тут деревья от нашей ауры в пляс не пошли!

Глава 23: Гамаки из сырого мха и святая тушёнка

Столица лесного королевства Сильверия выглядела так, словно её проектировал очень талантливый, но совершенно оторванный от земли художник, который искренне ненавидел прямые углы, кирпичную кладку и твёрдый пол под ногами. Дома, административные палаты и торговые лавки здесь не строились — они буквально вырастали из стволов гигантских, уходящих в самые облака вековых деревьев, соединённых между собой лёгкими, качающимися на ветру подвесными мостиками из живых лиан и тонких дощечек. Внизу, в корнях, стелился зеленоватый туман, а наверху, в густых кронах, бесконечно переливались колокольчики и щебетали какие-то невероятно дорогие, судя по ценникам на границе, лесные птицы.

Скромную ревизионную делегацию из Элении заселили в самую престижную, пафосную и экологически безупречную гостиницу столицы — «Зелёный шелест», расположенную на уровне тридцатого яруса исполинской реликтовой секвойи.

Когда Тася, крепко прижимая к себе упитанного Гаврюшу в травянисто-зелёном маскировочном чехле, наконец преодолела последнюю винтовую лестницу из переплетённых корней и перешагнула порог забронированных апартаментов, её легендарное рыночное терпение дало первую серьёзную трещину. Кронпринц Дариан, шедший следом с походным сундуком на плече, вовремя притормозил у входа, предчувствуя бурю.

В элитном номере «Шёпот листьев» полностью отсутствовали стены. Вместо них по периметру открытой площадки свисали полупрозрачные, переливающиеся на солнце занавески из тончайшей паутины лесных шелкопрядов. Вместо нормальной, человеческой кровати с пуховой периной и тёплым одеялом посреди комнаты, между двумя толстыми сучьями, был натянут огромный, провисающий гамак, сплетённый из свежего, влажного лесного мха. А на низком столике из цельного трухлявого пня, рядом с официальным счётом на пергаменте в пятьдесят золотых монет за сутки, сиротливо стояла крошечная фарфоровая пиала с тремя бледными листиками одуванчика и хрустальный кубок с мутноватой дождевой водой.

— Это… это ещё что за гнездо перелётного аиста, лорд-генерал? — ошарашенно, севшим голосом спросила Тася, недоверчиво тыча пальцем в мокрый зелёный гамак. — И где, простите мою простоту, здесь отхожее место? Вниз с ветки свешиваться прикажете, любуясь ночными звёздами и пугая местных белок?!

Кронпринц Дариан осторожно потрогал моховое ложе кончиком ножен своего меча, почувствовал, как по стали пробежала капля влаги, и едва заметно поморщился:— Боюсь, Тася, эльфы называют это «полным и безоговорочным единением с дыханием первозданного леса». Считается, что сон на сыром мху очищает чакры от тяжёлой кармы.

— Я им сейчас такое единение с природой устрою, что у них все листья с макушек в один миг посыплются! — рявкнула Тася, чувствуя, как после долгой дороги в пустом желудке заиграли сердитые марши.

Она решительно развернулась на каблуках, тяжело стуча кожаными башмаками по звонким деревянным настилам, двинулась обратно по коридору-ветке к стойке управляющего. Наш Главный Интендант, почуяв близость крупного хозяйственного скандала, воинственно вытянул шею и затрусил следом, звеня Большой Золотой Медалью.

За стойкой рецепции, густо сплетённой из цветущего плюща и диких орхидей, восседал главный менеджер отеля — утончённый, бледный эльф по имени Флориан. На его безупречных золотистых локонах покоился венок из белых лилий, а в длинных пальцах он держал свиток из тонкой бересты. Увидев приближающуюся Тасю в простеньком хлопковом платье и чепце счетовода с явно боевым выражением лица, Флориан высокомерно приподнял идеальную бровь, словно увидел в своём священном саду навозного жука.

— Приветствую вас, дитя камня, копоти и грубого железа, — тягуче пропел он, прикрывая глаза от избытка собственной духовности. — Надеюсь, свежесть утреннего мха, шёпот ветра и чистейший нектар дождевых облаков уже наполнили вашу смертную душу светлой лесной гармонией?

— Слушай сюда, нектар ходячий, открой глаза и погляди на меня! — Тася с размаху хлопнула ладонью по плющевой стойке так, что с неё градом облетели белые цветы. — Пятьдесят золотых монет в сутки! За что, я тебя спрашиваю?! У вас в люксе сырость и сквозняк такие, что у моего гуся перья на хвосте завиваться начали! На одуванчиковой диете пускай ваши лесные нимфы сидят, а нормальному человеку, да ещё и при исполнении государственных обязанностей, сытное мясо нужно! Где тут у вас нормальная человеческая еда? И почему, объясни мне, в счёте отдельной строкой вписано десять золотых за «прослушивание утреннего пения зябликов»?! Я этих ваших зябликов не заказывала!

Флориан брезгливо поморщился, отшатнувшись от стойки, словно Тася только что громко выругалась на древнем, запрещённом орочьем наречии:— Увы, грубая смертная. В Сильверии действует строжайший, нерушимый закон против любой тяжёлой, кровавой пищи. Мы питаемся исключительно энергией солнца, утренней росой и редкими плодами, упавшими с ветвей по собственной доброй воле. Убийство живых существ ради низменного чревоугодия оскверняет нашу чистую, светлую ауру. Если ваш… непритязательный желудок требует мёртвой плоти, вам придётся немедленно покинуть пределы Векового Леса и вернуться в свои каменные кабаки.

Тася прищурилась, подавшись вперёд. В чистом лесном воздухе отеля, помимо приторного запаха лилий, хвои и сырого мха, витал ещё один, едва уловимый, тонкий, но до боли знакомый любому трактирному работнику аромат. Это был ни с чем не сравнимый запах жареного репчатого лука, душистого лаврового листа, чёрного перца горошком и крепкого, наваристого свиного тушёного мяса.

Гаврюша в этот самый момент тоже замер как вкопанный. Его круглые бусинки-глаза сузились, он громко, со свистом втянул воздух ноздрями на клюве и с тихим, хищным, предвкушающим шипением «Кха-ук!» медленно, крадучись попятился к небольшой, искусно замаскированной под кору старого дерева дверце прямо за спиной высокомерного управляющего.

— Ах, энергией солнца и росой питаетесь, значит? — ехидно, сладко протянула Тася, наблюдая краем глаза за тактическими манёврами своего Главного Интенданта. — И плоть живую не едите? Святые люди, прямо хоть иконы в рамочку пиши да в храмах вешай.