— Миша, чего ты хочешь?

— Просто соскучился по общению с тобой.

— Да вроде бы ты не обделён вниманием…

— Аня, я говорю про общение именно с тобой, а не с кем-то ещё.

— Какая разница?

— Для меня большая. Ты просила дать тебе время, чтобы разобраться в себе. Уже три с половиной месяца прошло после этого.

Смегельская отводит взгляд светло-светло карих глаз.

— Ты предлагаешь обсудить это прямо сейчас, на перемене, в холле у окошка?

— Нет. Я предлагаю сделать это в квартире, которую я снимаю. В любое удобное для тебя время. Под чашку чая, тортик и хорошую музыку.

Лёгкое покачивание головой.

— Я пока не готова к такому разговору.

— А когда будешь готова?

— Не знаю. Пойми меня правильно: я не сказала «нет», милорд, — снова пытается она перейти на шутливый тон.

— Но не сказала «да», — грустно усмехаюсь я.

Если военный говорит «да», это значит — да. Если военный говорит «нет», это значит — нет. Если военный говорит «может быть», это значит, что перед вами не военный.

Если дипломат говорит «да», это значит — может быть. Если дипломат говорит «может быть», это значит — нет. Если дипломат говорит «нет», это значит, что перед вами не дипломат.

Если девушка говорит «нет», это значит — может быть. Если девушка говорит «может быть», это значит — да. Если девушка говорит «да», это значит, что перед вами не девушка.

А вот как понимать, когда девушка вообще не хочет никак отвечать? Как однозначное нет, или есть какие-то другие варианты?

Чего я так к ней прицепился? Может быть, «виновато» то, из-за чего в «первой жизни» у нас «снесло крышу» двадцать лет спустя? Кроме того, всё больше и больше начинаю осознавать, что, кроме секса, у нас с Бородулиной слишком мало общего. Возможно, потом, когда она ещё больше повзрослеет, и появится, но это будет позже. А сейчас мне даже с Катюхой проще найти общий язык, чем с ней: смерть отца и пережитые проблемы «на личном фронте» превратили её в куда более взрослую личность, чем «домашняя девочка» Ирина.

Наконец-то сдвинулись с мёртвой точки и мои планы попасть на коллективную радиостанцию. Тимченко сдержал слово, дал мне «выход» на её руководство. Оно возражать против того, чтобы я принялся осваивать азы ведения радиосвязи, не возражало. Пока под опекой сверстника, уже упомянутого мной Игоря Бощенко. Он сейчас ещё учится в десятом классе, хоть и младше меня всего на пару месяцев. Сын начальника одного из отделов конструкторского бюро, с младших классов занимается радиолюбительством во всех его проявлениях — от пайки всевозможных устройств до радиосвязи. Это знакомство состоялось бы, даже если бы я ничего не менял во «второй жизни», но на два года позже.

Игорёху заинтересовали мои эксперименты с ШИМ и использованием логических микросхем в качестве «квази операционных усилителей». Последнее, если учесть место работы его отца, в чисто теоретическом плане, поскольку достать «операционники» для Игоря больших проблем не составляет.

Пока же Бощенко «гоняет» меня в деле изучения кодовых «оборотов речи» радиолюбительского эфирного сленга. Вот этот «язык» я практически не знаю, в отличие от «морзянки», напевы которой помню ещё со времени армейской службы. Моё обучение заключается пока в том, что я сижу рядом с ним в параллельно подключенных наушниках и веду собственный «тренировочный» журнал радиосвязи, пишу в нём содержание радиопереговоров. Игорь же после каждого сеанса «допрашивает с пристрастием», что я понял или не понял, и поясняет недопонятое: помимо сленга, в любительской связи существует и собственный неписаный этикет, который тоже нужно усвоить, «чтобы от зубов отскакивало».

Труднее всего даётся освоение манипулятора. Если ключом ты сам «долбишь» все нужные тебе точки и тире (нас этому в армии тоже учили, но намного меньше, чем приёму, «галопом по Европам»), то в манипуляторе требуется двумя пальчиками попеременно отклонять пластинку-«язычок» влево или вправо. При отклонении в одну сторону устройство автоматически генерирует точки, а при нажатии в другую — тире. Сколько тебе нужно точек или тире подряд, столько и держишь нажатие. Тут нужны совсем другие навыки, чем при работе с ключом, совсем другая мелкая моторика пальцев. Перестроиться очень тяжело, но стараюсь.

Зачем мне это всё нужно? Просто хочется. Самый банальный каприз, никаких претензий на прогрессорство, в отличие от пайки радиоэлектронных устройств. Разве я не имею права на капризы?

56

Для чего мне ещё нужен был выход на радиостанцию? Использование радиочастот в СССР жёстко регламентировано. Мало того, что частным лицам и коллективным радиостанциям разрешено генерировать радиосигнал исключительно в выделенных для этого диапазонах частот, так ещё и получить такое разрешение очень и очень сложно. Документы для этого достаточно долго проверяются КГБ, а срок изготовления радиостанции после получения такого разрешения довольно сжатый. Сам же аппарат тоже требуется сертифицировать и регистрировать «в компетентных органах». Выход в эфир без регистрации и сертификации чреват серьёзным штрафом и конфискации всей (повторяю: всей без исключения) радиоэлектроники, имеющейся в квартире или доме. Вплоть до телевизоров и аудиоколонок. Есть, конечно так называемые «радиохулиганы», строящие передатчики и крутящие в эфире «музычку». Но Миасс (и особенно Машгородок) особый город, здесь сосредоточены предприятия ракетной отрасли, и контроль за незаконным выходом в эфир очень жёсткий.

Я же собираюсь испытать возможность использования широтно-импульсной модуляции в передаче и приёме звука в радиоэфире. Сигнал будет «нетипичным», расшифровать его у радиоконтроля не получится, и из-за этого несущую частоту запеленгуют мгновенно. Так что источником его, я считаю, может быть только антенна уже действующей радиостанции. Тут ведь не только устраивают соревнования, но и экспериментируют с новыми приёмо-передающими аппаратами.

Кстати, «старшие товарищи», которым я объяснил принцип работы моей задумки, быстро нашли ещё одно её преимущество: при приёме аппаратура не будет реагировать на импульсные атмосферные помехи, вроде грозовых разрядов. Правда, сами «прямоугольники» в канале усиления «промежуточной» (после детектирования несущего радиосигнала) частоты создают весьма неслабые помехи широкого спектра гармонических составляющих, но с ними успешно борются экранировкой.

Схема (кроме собственно передатчика) у меня не просто придумана, но уже и собрана. Так что мы с Игорёхой очень быстро соорудили простенький приёмник, сделали схему сопряжения с выходными каскадами имеющейся радиостанции. И первого апреля аж пять минут попеременно несли в микрофон всевозможную чушь от банального «раз-два-три» и детских считалочек до анекдотов.

— Символично, — не удержался я от язвительного замечания. — Два дурака в день дурака испытывают дурацкую идею, которая никогда не будет использоваться в широком радиовещании.

В широком — точно не будет использоваться, а в радиолюбительстве вполне может. И это показало прослушивание следующим вечером нашего бреда, записанного на кассетный магнитофон ещё одним товарищем, который осуществлял «контрольный приём» на предоставленный ему для этого экспериментальный приёмник с ШИМ-трактом звуковой частоты. Очень качественное звучание получилось! Даже с использованием простенького микрофона, имеющегося на «коллективке».

Победа! Убедительная победа!

— Ну, что, ребята, поздравляю! — пожал нам руки один из авторитетнейших машгородовских радиолюбителей, Валерий Леонидович Ченцов. — Рисуйте схемы, пишите статью в журнал. Вам удалось добиться улучшения качества приёма не усложнением схемы, а её упрощением.

Мнение Ченцова очень дорого стоит. Он стоял у истоков не только «коллективки», но и телевидения в Миассе. Именно под его руководством группа инженеров когда-то затащила на вершину горы Ильмен-Тау самодельный телевизор и «поймала» телевизионный сигнал из Свердловска. И вскоре после этого на том месте был построен приёмо-передающий городской телецентр. С ещё невысокой антенной. Её всего лет пять назад заменили высоченной телевышкой, монтаж которой впервые вели с использованием вертолёта, а возможность смотреть телепрограммы получили жители всего соседнего Чебаркульского и большей части Уйского районов.