За стеной, под навесом, обложенные снегом до половины, стояли ульи.

Их было девять. Снег на крышках лежал ровными подушками, летки были закрыты решетками, и с торца в каждый был воткнут пучок сухой травы, чтобы не задувало. Здесь пахло сухим деревом и чем-то теплым и восковым, и этот запах шел прямо из мороза, и от него у меня почему-то сдавило горло.

Бебо поставила фонарик на снег, стеклом вверх, и свет разошелся по крышкам.

Потом взяла меня за рукав и подвела к первому улью, и положила ладонь мне на затылок, и нагнула мою голову к дереву.

Я прижалась ухом.

Внутри гудело. Тихо, глубоко, ровно, как гудит вода в трубе далеко за стеной. Живое.

Она отпустила меня, кивнула и перевела к следующему. Я приложилась ухом снова. Гудело. Третий. Гудело. Четвертый шумел чуть громче и неровнее, и бебо поцокала языком и что-то пробормотала себе под нос и постучала по крышке костяшкой.

Мы прошли так все девять. Я стояла на коленях в снегу перед последним, ухом к промерзшей доске, и слушала, как в темном ящике зимует несколько тысяч живых существ, которые все лето летали над этим склоном и садились туда, куда им не следовало садиться.

Потом бебо взяла мою руку, положила ее на крышку последнего улья и накрыла сверху своей.

И держала.

У нее была сухая, коричневая, невесомая ладонь, и она была теплее моей. Мы стояли так, наверное, минуту. Фонарик лежал на снегу и светил в небо, и в столбе света висела мелкая ледяная пыль, которая тут висит в воздухе всегда, даже когда не идет снег.

Она не сказала ни одного слова. Ни по-свански, ни как-нибудь еще.

И я поняла, что это и есть весь разговор, который между нами когда-либо будет. Она привела меня сюда не за прощением.

Она привела меня посмотреть, что все живы.

Я стояла на коленях в снегу, и у меня текло по лицу, и я вытирала это варежкой и размазывала, и бебо смотрела на меня сверху и ждала, пока я закончу. Не утешала. Просто ждала, как ждут, пока человек отдышится.

Потом подняла фонарик, отряхнула мне колени ладонью, два раза, деловито, и пошла вниз к дому, и я пошла за ней.

Утром она подала мне мед к хлебу. Из светлой банки, из той, из которой ели все. Я взяла ложку, и рука у меня не дрогнула, и бебо посмотрела на это и коротко кивнула, как кивают, когда человек наконец сделал что-то правильно с третьего раза.

Мы не сказали об этом ни слова. Ни в ту ночь, ни потом, никогда, ни она мне, ни я ей, ни я Дато, ни Дато мне.

Три недели, такой срок назвал Бесо, и эти три недели надо было чем-то занять.

Тамрико возила меня вниз к своей Манане, которая работает в администрации Зугдиди и знает там всех, и мы отсидели в консульской очереди сначала три часа, потом четыре, потом ездили в третий раз, потому что справка о моем розыске была на грузинском, а нужна была на двух языках. Я заполняла анкету и на строке про обстоятельства утраты паспорта долго держала ручку, а Манана заглянула через плечо и сказала: пиши, потерян в горах, дальше первой строки они все равно не читают.

На обратном пути Тамрико вела и одновременно красила губы на светофоре и говорила без остановки, лишь бы я не молчала.

— Тебе дадут паспорт, ты полетишь, все сделаешь. Квартиру заберешь, вещи заберешь, мать обнимешь. И вернешься.

— С чего ты взяла, что вернусь?

— С того, что ты Муре сарай открываешь в шесть утра, — сказала она и посмотрела на меня в упор вместо дороги. — Гость сарай не открывает, Надя. Гость спит.

Дато в это время возил бебо к врачу. Чинил ворота. Ездил вниз за трубой для водопровода, привез не ту и поехал снова. Спрашивал, не холодно ли мне в комнате, и приносил второе одеяло. Он ни разу не спросил, что мне сказали в консульстве. Ни разу. И я поняла, что он не спрашивает специально, и от этого мне хотелось взять что-нибудь тяжелое и разбить об пол.

Двадцатого декабря позвонил Зураб.

Мы обедали. Тамрико как раз рассказывала, как у нее клиентка требовала пепельный блонд на седьмом уровне и обещала жаловаться, и Дато встал из-за стола с телефоном и вышел во двор без куртки. Тамрико замолчала на середине фразы. Бебо положила вилку.

Через окно мне было видно только его спину у ворот. Он слушал долго, ничего не говорил, потом сказал что-то и опустил руку с телефоном, и еще секунд десять просто стоял и смотрел вниз, в долину.

Тамрико под столом вцепилась мне в предплечье так, что потом остались следы от ногтей.

Он вернулся и закрыл за собой дверь, и на плечах у него лежал снег.

— Пришло, — сказал он. — Там по-грузински, я перескажу. Ничего не найдено из того, что проверяли. Ни лекарств, ни наркотиков, ничего, кроме спирта. Причина смерти — травма головы и переохлаждение на фоне тяжелого опьянения. Несчастный случай. Дело закрывают, тело выдают родственникам, транспортировку оформляют через Тбилиси.

Тамрико очень медленно откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками. Бебо взяла вилку и продолжила есть. Никто не искал того, чего не было причины искать, потому что не было предмета.

— Надя, — сказал Дато.

— Что?

— Ешь, остынет.

Я взяла ложку и ошпарила себе язык — суп был горячий, с фасолью и кинзой.

Свидетельство на возвращение мне выдали двадцать девятого, в Тбилиси, в белом тихом здании, где расходилось эхо от моих шагов. Женщина в окне сказала «поздравляю с возвращением», сама услышала, как это прозвучало, и слегка покраснела. Я вышла на ступеньки со свидетельством в руке. По проспекту шли машины, где-то работал отбойный молоток, у входа в метро продавали мандарины ведрами. Обычный живой город, в котором я никого не знала.

Домой мы ехали шесть часов. Тамрико уснула на заднем сиденье, подложив под щеку сумку. Дато вел молча и только один раз, уже наверху, у съезда к источнику, свернул и заглушил.

— Пойдем воды наберем.

Вода шла из железной трубы, вбитой прямо в скалу, рыжая от железа, ледяная до ломоты в костях, и баклажку невозможно было держать голой рукой. Он смотрел, как я подставляю горлышко.

— Ну и когда? — спросил он.

— Что когда?

— Улетаешь когда? На какое число билет?

Я закрутила крышку. Внизу под нами лежало ущелье, и по нему шла одна машина с включенными фарами, хотя было еще светло.

— Пятого января. Из Кутаиси. — Я слышала свой голос и он был чужой, деловой, как на планерке на старой ненавистной работе. — Мама берет отпуск с седьмого. Шестнадцатого суд по квартире, адвокат говорит, без меня никак: надо подтвердить, что доверенность я не подписывала и квартиру не продавала. Это делается только там.

Он кивнул, взял у меня из рук полную баклажку, потому что она тяжелая, и понес ее к машине. Я шла за ним по скользкому снегу и злилась так, что у меня темнело в глазах.

Он затянул воду в багажник, закрыл его и пошел садиться, и тут я не выдержала.

— А ну стой!

Он остановился у двери.

— Ты чего, Тамрико разбудишь, — сказал он.

Он посмотрел на машину, потом на меня, потом отошел от нее на несколько шагов, к отбойнику, чтобы разговор был не под окном.

— Ты можешь хоть один раз сказать мне что-нибудь, кроме «как скажешь»? — Я говорила тихо и от этого злилась только сильнее. — Я тебе сказала: пятого января. Я улетаю. Ты просто молча кивнул, как будто я сообщила, что в четверг привезут газ.

— А что я должен сказать?

— Что угодно! Спроси, надолго ли. Спроси, вернусь ли я. Скажи, что не надо ехать. Скажи, что надо. Скажи хоть что-нибудь, чтобы я знала, что тебе не все равно!

Он молчал. Ветер тянул снизу, из ущелья, и от него горело лицо.

— Ты хочешь, чтобы я тебя попросил остаться, — сказал он наконец.

— Да.

— Но я не попрошу.

Я стояла и смотрела на него и не могла вдохнуть.

— Почему?

— Потому что ты должна решить это сама, — сказал он. — Я тебе скажу: останься. И ты останешься, Надя. Ты останешься, потому что я попросил, и через год ты будешь стоять у этого забора и думать, а что было бы, если бы ты тогда поехала. И я буду знать, что ты об этом думаешь.