Бебо сегодня исполнялось девяносто.

Дато стоял во дворе у поленницы, уже одетый, и колол дрова в темноте, потому что в этом доме дрова кололи всегда, когда надо было чем-то занять руки. Я вышла на крыльцо в его свитере, и он воткнул топор в колоду и обернулся.

— Она тебя зовет.

— Меня?

— Она хлеб ставит в темноте. Всю жизнь так. — Он снял с гвоздя мою куртку и подал. — Иди, я потом поднимусь.

Дом бебо стоял в дальнем конце двора, выше всех, за загоном и поленницей, и одним боком врастал в башню. За два месяца я поднималась туда, наверное, раз двадцать: отнести молоко, забрать пустое ведро, посидеть на низком стуле, пока она ставит передо мной то одно, то другое и смотрит, как я ем. Мы с ней не сказали друг другу ни одной полной фразы. Ей это, кажется, не мешало совершенно.

Башню я так и не привыкла видеть просто так. Четыре яруса, черные от времени, узкие бойницы, и в темноте она была не постройкой, а куском склона, который однажды встал и с тех пор стоит. Дато, проходя мимо, всегда трогал ладонью угол кладки. Мимоходом, не глядя, как трогают перила в собственном подъезде.

Внутри было жарко и низко. В углу на земляном возвышении горел открытый очаг без трубы, дым уходил вверх, под черные балки, и от этого потолок казался бархатным. Пахло дымом, тестом и старой шерстью, и запах был такой густой, что въелся, наверное, в самый камень.

Бебо сидела у огня, маленькая, сухая, очень прямая, вся в черном, и месила в широкой миске. Она подняла голову, и я в который раз споткнулась об это: у девяностолетней женщины были его глаза. Те же самые, до последней черточки, и смотрели так же, спокойно и до самого дна.

Она кивнула мне на второй стул, потом на миску, потом на свои руки, и я поняла и засучила рукава.

Мы месили молча. Она показывала, я делала, она перехватывала мои пальцы и ставила их правильно, и один раз шлепнула меня по запястью, потому что я давила ладонью, а надо было основанием. Тесто было теплое и живое и лезло между пальцами. Через полчаса у меня ныли предплечья, а на очаге лежали первые лепешки, и она переворачивала их голой рукой, как будто углей не существовало.

Одну она сняла, разломила и вложила мне в руки, обжигающую, и сверху накрыла своей ладонью, чтобы я не выронила.

— Кушай, — сказала она.

Я ела и обжигала небо и не могла остановиться, и она смотрела на меня с тем спокойным удовлетворением, с каким смотрят на хорошо сделанную работу. За окном светлело, внизу залаяли первые собаки, кто-то погнал коров.

Дато вошел, пригнув голову в дверях, и принес охапку дров и что-то в тряпке. Поставил у стены. Бебо сказала ему короткую фразу, он ответил одним словом и остался стоять у двери, не садясь.

Тогда она вытерла руки о передник, посмотрела на меня, потом на него, и заговорила снова. Другим голосом. Деловым.

Она задала короткий вопрос и замолчала, ожидая.

Он не ответил.

Она повторила тише. Он взял с полки чашку, посмотрел в нее и поставил обратно, и я узнала это движение. Я видела его в балагане, в первую неделю, когда он не хотел говорить мне, что внизу неспокойно.

Бебо усмехнулась одной стороной рта, точно как ее внучка. Потом развязала под подбородком свой платок, черный, мягкий от старости, и повязала его мне. Пальцы у нее ходили быстро и уверенно, она подобрала мне волосы, поправила края и затянула узел туго, низко на затылке, по-здешнему. Потом взяла мое лицо в обе ладони и подержала секунду.

И сказала второе свое русское слово.

— Спасибо.

Кому, было непонятно.

Я вышла на воздух с горящими щеками и не сразу сообразила, что до сих пор держусь за узел на затылке.

— Что она спросила?

Дато шел впереди с пустым ведром и не обернулся.

— Кого я к ней вожу третью неделю. Гостью или жену.

Я встала посреди двора.

Он тоже остановился, на ступеньку ниже, и повернулся, и в утреннем свете было видно, что он не спал.

— И что ты ответил?

— Ничего.

Он поставил ведро, шагнул ко мне и поправил край платка у виска, заправив выбившуюся прядь.

Потом взял ведро и пошел к сараю, а я осталась стоять с этим платком на голове посреди чужого двора, и мысли в моей голове ворочались медленно. Он не знакомил меня с бабушкой, знакомить было поздно. Он привел меня к ней месить хлеб на ее девяностолетие, за два дня до того, как сюда приедет мой муж.

К одиннадцати двор было не узнать. Дато вынес из подвала стол на козлах и поставил его под навесом, потому что в доме бебо все не сядут, а в большом доме она сидеть отказывалась. Сосед Гела приволок вторую скамью и два ящика вина, поздоровался со мной кивком, не задав ни одного вопроса, и по тому, как он это сделал, я поняла, что вопросы в деревне уже задали и уже получили ответ.

Я резала зелень, целую гору: кинза, тархун, зеленый лук, что-то острое, чего я раньше не ела. Бебо сидела на своем стуле, вынесенном на солнце, в новом черном платке, и следила за нами так, будто мы проходили экзамен.

Дато носил, ставил, двигал, и все время, между делом, коротко поглядывал вниз, на дорогу у моста.

Я это видела. Я третью неделю читала его по спине быстрее, чем по лицу.

— Она опаздывает, — сказала я.

— Она в Местии никогда меньше трех часов не проводит. У нее там половина долины родня.

Он говорил ровно и продолжал смотреть вниз.

Тамрико приехала в начале второго. Мы услышали ее машину, когда она была еще за двумя поворотами, и Гела пошел открывать ворота, а бебо выпрямилась на стуле и поправила платок.

Машина встала во дворе. Тамрико вышла и не пошла ни к столу, ни к бабушке.

Куртка нараспашку, помада на месте, но лица на ней не было. Такое лицо я у нее видела один раз, когда она сдернула с меня бурку.

— Дато.

Он поставил кувшин на стол и вытер руки.

— Я Мириани встретила у аптеки, — сказала она. — Он меня сам искал, полчаса по Местии бегал.

— Говори.

— Бронь снята.

Стало очень тихо. Гела за нашими спинами перестал двигать скамейку. Мура сел у моей ноги и привалился теплым боком, и я взялась за его загривок, потому что надо было за что-то взяться.

— Кто снял?

— Он сам. Вчера вечером написал. Вежливо, извинился, все как у людей. Планы поменялись, остановлюсь в другом месте, а хозяину я позвоню сам.

— Позвонит куда, — сказал Дато. — У него нет моего номера.

У Тамрико дернулся угол рта.

— Ну вот, — сказала она. — И я об этом всю дорогу думала.

Он не двинулся с места. Стоял и смотрел на стол, на разложенные приборы, на кувшин, и я видела, как у него в голове разом обесцениваются все двадцать восемь мест в Местии, где можно лечь, и все его люди, которые есть везде. Два месяца он строил сеть, в которую Никита должен был войти как рыба. Никита в нее просто не вошел.

— Зурабу звони, — сказала Тамрико.

— Зураб скажет то же самое. Паспорта нигде не регистрировали.

— Значит, они еще не приехали.

— Значит, они приехали не в Местию.

Тамрико открыла рот и закрыла. Потом вдруг поставила сумку прямо на землю, и оттуда покатились гранаты, и она даже не посмотрела.

— Дато. В лавке Циала утром говорила. Я не придала значения, я решила, туристы.

Он поднял голову.

— Позавчера внизу у моста стояла машина. Прокатная, тбилисские номера. Двое мужчин, дорогу спрашивали.

— Куда.

— К дому Геловани, — сказала Тамрико. — По-русски спрашивали.

В сенях у них на гвозде висел старый календарь с видом монастыря, и на нем красным фломастером было обведено двадцать девятое. Я смотрела на него все утро, пока таскала посуду, и каждый раз мне становилось чуть легче, потому что до двадцать девятого было еще два дня.

Сегодня было двадцать седьмое.

Дато поставил кувшин ровно посередине стола, аккуратно, чтобы не плеснуть, и выпрямился.

— Стол убирать, — сказал он. — Гела, иди по домам, скажи, что перенесли. Скажи, бебо нездоровится.

Тамрико нервно и вымученно засмеялась.