Если бы меня спросили, как я хочу умереть, то я бы ответила честно: во сне, в девяносто три года, после бокала хорошего вина и пятичасового просмотра любимого сериала.

Я бы не ответила «На мокром полу торгового центра, в окружении рассыпавшихся баночек с кремом по девятьсот девяносто девять рублей за штуку».

Но вселенная, видимо, не спрашивала. Меня зовут Алина. Звали Алина Соколова. Я работала старшим бухгалтером, и умерла из-за крема со скидкой тридцать процентов.

Все началось с того, что я заметила желтый ценник. Скидка тридцать процентов на крем, на который я облизывалась три месяца, но не могла заставить себя отдать за него почти полторы тысячи рублей. Теперь он стоил девятьсот девяносто девять. Это была победа разума над жадностью. Это было знамение. Это было последнее, что я сделала осознанно в своей жизни.

Дальше — мокрый пол после уборки, один неловкий шаг, секунда невесомости и мысль, которую я успела додумать в свободном полете: «надо было взять тележку, а не корзину».

А потом, кажется, я отключилась. Когда я все-таки открыла глаза, первым, что увидела, оказался высокий каменный потолок, совершенно не похожий ни на больницу, ни на любое другое место, где мне полагалось бы оказаться после смерти.

Я осмотрела комнату. Сплошной шелк, золото и мебель стоимостью с годовой бюджет небольшой страны. Венцом композиции была я, в платье, котором можно только красиво страдать, но не дышать.

— Окей… — сказала я вслух. — Либо я умерла, либо меня похитили. Причем похитители явно не бедствуют.

Голос был мягче, моложе и точно не мой. Я попыталась сесть, и мир качнулся, словно после корпоратива, где «чуть-чуть шампанского» незаметно превратилось в полный провал памяти.

Чужое тело отреагировало на резкое движение тупой болью. Я осторожно подняла руку и принялась ее изучать: тонкое запястье, изящные пальцы, едва заметный шрам вдоль внутренней стороны ладони.

Интересно.

Я подошла к зеркалу, оно стояло недалеко от кровати. Из зеркала на меня смотрела незнакомая очень красивая девушка. Светлые волосы почти до талии, большие серо-зеленые глаза, высокие скулы и светлая кожа без единого изъяна.

Ее красота не была миловидной, что типично для блондинок. В этой внешности было что-то другое, яркое, почти опасное. Из тех лиц, которые невозможно забыть, даже увидев всего однажды. Роковая красотка — такое описание попало бы прямо в точку.

Чужое тело. Чужая комната. Чужая жизнь. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы в полной мере осознать масштаб ситуации.

А потом еще немного времени, чтобы решить, что паниковать я буду потом, потому что прямо сейчас это непозволительная роскошь.

Неожиданно резко открылась дверь, и в комнату вошли несколько мужчин в доспехах.

На мгновение я даже растерялась. Почему- то до сих пор мне казалось, что сейчас появится кто-нибудь, способный объяснить происходящее: врач, полицейский, на худой конец — психолог. Но люди, остановившиеся на пороге, выглядели так, словно пришли не отвечать на вопросы, а задавать их. Я даже ущипнула себя, надеясь, что это всего лишь сон. Но мужчины в доспехах никуда не исчезли.

— Леди Вайнер, — сказал один из них.

Я автоматически посмотрела по сторонам. Леди Вайнер явно была где-то рядом, потому что я точно не леди.

— Это… я? — осторожно уточнила я.

Все молчали, и это начинало напрягать.

— Вы не помните, что сделали? — Второй стражник чуть прищурился.

Хороший вопрос. Я вообще не помнила, как оказалась в комнате, где люди выглядят так, будто сейчас начнется казнь.

— Если честно, — сказала я максимально спокойно, потому что паника — это для слабаков, — я не помню даже как сюда попала.

— Она… не помнит, — медленно произнес первый.

— Или притворяется, — добавил второй.

Я вздохнула и, как обычно в своей жизни, сказала правду.

— Слушайте, если бы я притворялась, я бы выбрала роль получше. Например, богатой вдовы. Или хотя бы человека, который понимает, что происходит.

Тишина затянулась, под их взглядами стало совсем неуютно. Никто не проявлял открытой враждебности, но и дружелюбием здесь не пахло. Люди наблюдали за мной с настороженной сосредоточенностью, словно пытались понять, насколько опасно подпускать меня ближе.

По спине пробежали мурашки. Создавалось впечатление, будто вопрос о моей виновности для них давно решен, обсуждению подлежали лишь последствия.

Где-то внутри меня прозвучала мысль: «Поздравляю! Ты умерла, и, кажется, попала в проблемы по подписке «Премиум +»».

Дверь снова открылась, и в комнату вошел мужчина. Он был высоким, значительно выше большинства присутствующих, и обладал той опасной внешностью, которую невозможно назвать просто красивой. Мне почему-то подумалось, что этого человека точно лучше не злить.

Он смотрел на меня так внимательно, что спустя пару секунд я начала всерьез подозревать, что этот человек умеет читать мысли. А потом раздался низкий баритон этого мужчины. Я поняла две вещи: во-первых, меня здесь прекрасно знают, во-вторых, принимают явно не за того человека, которым я являюсь на самом деле.

— Вы идете со мной, — сказал он таким тоном, каким обычно говорят «у вас пять минут, чтобы попрощаться с жизнью».

Это не было приглашением. Это было утверждение факта, не предполагающего возражений или лишних вопросов.

Я оглядела комнату в поисках хоть кого-то, кто скажет «Это шутка» или «Вас снимает скрытая камера, вы в шоу». Но никто не сказал.

— А если я откажусь? — на всякий случай уточнила я.

Он чуть усмехнулся, и от этой улыбки мне почему-то стало не по себе.

— Тогда вас понесут, — коротко ответил он. — Выбор за вами.

Учитывая, что выбор стоял между «идти на своих двоих с остатками достоинства» и «быть доставленной волоком, как коробка с мебелью из ИКЕА», я выбрала первый вариант.

Меня привели на допрос в какую-то темную комнату, где не было ничего кроме стола, стула и небольшой лавки у стены. Ни окон, ни картин, ни намека на то, что здесь хотя бы иногда бывает светло и хорошо. Сразу возникла ассоциация с комнатой допроса из американских сериалов, где плохой полицейский выбивает правду из человека исключительно лампой в лицо и фразой: «Не усложняй. Мы знаем, что ты делал прошлым летом».

Меня усадили за стул. Он остался стоять, видимо, чтобы сохранить преимущество надо мной и ощущение полного контроля над ситуацией. Затем взмахнул рукой, и я почувствовала, как запястья стянуло веревкой. Обычная на вид веревка, которая появилась из ниоткуда и обвилась вокруг моих рук.

— Мать моя, женщина! Это что, магия?! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, что, наверное, стоило бы выглядеть чуть более напуганной, и чуть менее восхищенной. Я заворожено повертела связанными руками.

— Так, ладно, стоп. Мне что, одиннадцать лет, сегодня мой день рождения, и вот-вот придет большой лесник и скажет, что я тоже волшебница? Вообще-то в такой ситуации должна прилететь сова с письмом.

Он посмотрел на меня без единого намека на то, что понял хотя бы половину сказанного, и, судя по всему, ему было решительно все равно.

— Магия, — сухо подтвердил он. — А поскольку вы тоже ею владеете, пришлось вас связать, чтобы вы не сбежали и снова не совершили покушение на наследника империи.

— Я? Что сделать? — искренне изумилась я.

Он не ответил. Просто сел напротив, сложив руки на столе, будто приготовился слушать очень длинную и очень неубедительную историю.

Итак, спустя час из всего, что мне сказали, объяснили и процедили сквозь зубы, я поняла ровно три вещи.

Первое: я проснулась в комнате того самого наследника империи, на которого якобы совершила покушение. Собственно, почему меня и обвинили.