— Уже обещала, да?

Я только и смогла, что издать какое-то угрюмое «угу».

— Это на тебя больше похоже, — улыбнулась Сашка.

Снова взяла в руки телефон и написала Лёше. Но ответ никакой ясности не внёс.

Я: «Не знаю. Уехал в Тулу без объяснений. Что-то серьёзное с матерью. Приедет – расскажет».

Я отписалась Ване, что у Жени что-то с мамой. И казалось бы, долг исполнен. Но внутри копошился червяк. Я собрала вещи, червяк ел, залезла в лептоп, червяк ел, легла на диван, уставившись в потолок, червяк ел.

— Женёк, — позвала Сашка с кровати напротив.

— Ммм, — отстранённо ответила я.

— Тебе плохо?

— Не знаю… не по себе, — честно призналась я.

— Ты за него переживаешь? — прозвучало не как вопрос, а как ответ. Ответить «не знаю» было бы ложью. Я просто прикрыла глаза.

— Мы чужие, — сказала я не своим голосом. — Может, и переживаю. Но зря.

Произнести это вслух было тяжело. Но это правда.

— Пожалуй, он и козёл, как мужчина. Но… — она замялась, подбирая слова. — В другом мог и не врать. Не зря же ты от нас книгу прятала, а ему дала. Ты его считала другом.

— И это тоже зря.

— Уверена? Я не про ахи-вздохи, как Олька говорит.

— А про что?

— Знаешь, Толик полгода не пил. А потом сорвался. Мне казалось, что он издевается. Думала, он просто предал меня за синьку. Ради чего вообще?

Я затаила дыхание. Она никогда не рассказывала…

— А потом только поняла. Он иначе не может, потому что алкоголик. И эти полгода, злые и перебранные, они были… Ради меня. И Женя…

— Что Женя? — вырвалось раздражённое.

— Он ведь помог тебе. И с платой за квартиру. И с книгой. Даже телефон у тебя — его подарок.

— Я вернула Жене его стоимость, — выдавила я, а сама уже поняла, на что намекает Сандро. И мне это не нравилось. Вот от слова совсем, потому что…

— Ты знаешь, что я имею в виду. И знаешь, что я права. Да, он мудак по отношению к девушкам, и не может быть тебе парой как мужчина, но он остаётся тебе другом. Поэтому ты себе весь вечер места не находишь и похожа на приведение. Ты волнуешься.

Фак!

— Не пыхти на меня. Я с Толиком так расплевалась, такого наговорила, казалось, это точно всё. Такие слова не отмотаешь. А потом мы сдружились. У него другая девчонка, — сказала Сашка, так легко и просто.

А я смотрела на неё во все глаза: я отказываюсь понимать, что же это значит, ты из-за другого говорила, нельзя давать относиться к себе как к говну? У тебя кто-то появился, а мы и не знаем?! Сандро продолжила, не обращая внимания на моё офигевшее лицо:

— Он мне с ролью помог. С Алкой мы в хороших отношениях.

— Алкой?

— Девушка его, — улыбнулась Саша. — И выйти из того говна, в которое я попала, тоже он помог. Просто расставил всё по местам парой фраз. Как шоры с глаз упали. Так что подумай. Видишь, как по-разному бывает…

— Спасибо, Сань, — сказала и зажмурилась. В глазах жгло.

Я долго ворочалась. Потом достала из-под подушки телефон. Открыла чат. Последним у меня висело сообщение, что он едет домой.

Уставилась в потолок.

Это плохо. Очень плохо. Для меня.

Потому что Женя — это тебе не Лёша. Не Юра. Не Игорёк, который был феноменальным бабником, но не был другом. Не Миша, который был первой влюблённостью без единого поцелуя.

Фа-а-а-ак, ну что за адское дерьмо!

Но после слов Сашки нужно было что-то сделать. Ползавший внутри червяк жрал всё активнее.

Я открыла настройки и удалила Женю из ЧС.

Наверное, это ничего не изменит, но всё же…

Зашла в чат команды, прочла сообщения. Релиз удался, и это согрело.

Ребята справляются без него. Женя не выходит на связь, получается, четвёртый день.

Да, я струсила. Потому что надо смотреть правде в глаза, Тай. Ты не можешь относиться к нему только как к другу. Ты не владеешь собой.

Но он тебе и не враг.

С этими мыслями меня вырубило в ночь и глубокий сон.

В доме пахло кутьёй, чужими людьми, водкой и грязью с сапог.

Я выпил много, но меня не брало. Ромка не пил вообще, сидел молча.

Половину гостей я даже не знал. Они говорили о маме, махали рюмками.

Когда брату на автомате хотели налить, он накрыл рюмку рукой и мотнул головой.

Никто особо не обратил внимания. Я заметил. Наверное, только это в голове и осталось с этих поминок.

Люди разошлись, а мы вдвоём остались.

— Не пьёшь?

— Не могу, — глухо отозвался Ромка. — Жаль, она не видит.

Он смотрел в окно отсутствующим взглядом, по лицу катились слёзы.

— Мама бы обрадовалась, — выдавил я. Смотреть на него было тяжело, он никогда не хныкал. Дрался, кричал, творил дичь. Был громким и неудобным. А сейчас стоял неподвижно, как статуя.

— Знаю.

Мы замолчали. Надо бы порадоваться, что Ромка не хочет глушить горе водкой. Но внутри было пусто. Кроме зияющей дыры внутри — ничего.

— Поедешь со мной в Москву? — спросил я.

Брат повернулся ко мне с удивлением на лице:

— Я? В Москву? — задумался он. — Зачем?

— Тебя здесь что-то держит?

Он пожал плечами, окинул взглядом кухоньку.

— Жалко дом продавать.

— Так, давай не будем.

Он хмыкнул.

— Тогда мне в Москве не обжиться, — Ромка пожал плечами и отвернулся, а у меня взгляд упал на бутылку в углу стола. — Буду здесь.

— Я помогу. Если впрячься в работу, будешь сразу при деле и при деньгах.

— Так ты же сам вроде как у друга живёшь. Куда мне?

— Средства из проекта я не вынимал, на операцию откладывал, маме. Теперь есть.

Ромка нахмурился.

— Так что… Квартиру я сниму отдельную. Можешь первый месяц-два пожить у меня. Втянешься, сможешь съехать. Не втянешься, вернёшься сюда.

Мы с ним долго ругались и за последние несколько лет крепко так разошлись. Я не ждал согласия, но предложить просто должен был.

Ромка подошёл ко мне и обнял, быстро и крепко. А потом, будто опомнившись, оторвал руки и поспешно вышел.

Я остался один в доме.

В углу разделочного стола стояла мамина кружка, в которой был старый чай, уже подёрнувшийся плёнкой, отдающей бензиновой растрескавшейся мутью. А в ящике над столом стояла пачка овсянки за стеклянной дверцей.

Ромка вернулся через полчаса, насквозь пропахший табаком.

— Продам скотину, птицу. И приеду. — А выражение лица такое, будто он ждёт удара.

— Не дрейфь. Всё будет нормально, разберёмся.

Он хотел что-то сказать, но просто долго смотрел в глаза.

— Да, должен вроде, — усмехнулся брат, сказав о себе. Но усмешка слетела, как маска с Арлекина. — Глаза боятся, руки делают…

Он встал и неспешно побрёл в мамину комнату. А я остался за столом, только даже не знаю, спустя сколько времени, усилием воли отлепился от стула и пошёл спать. Утром поезд.

Но глаза закрываться отказывались. В доме каждая мелочь рассказывала о маме, так что нестерпимо жгло, и отъезд казался выходом. И нещадно тянуло остаться, чтобы помнить, схватить за хвост её, словно ещё живую.

Когда сел в вагон, Ромка махнул рукой, и состав тронулся, хотелось выпрыгнуть и побежать обратно. Брат — единственный, кто у меня остался. Я почувствовал это только со взмахом его руки.

Сидел и смотрел в уносящиеся прочь сёла и веси. Взгляд упал на подстаканник с чаем. Скоро я приеду домой. Хм, домой…

Руки сами открыли застывший во времени той дурацкой ночи чат. Ава с крыльями.

Символично. Если верить в Бога, мама должна быть на небе, где-то среди звёзд.

И крылья у Таи за спиной.

Она не получит, но я написал, сам не знаю, почему:

«Вот и всё. Её нет. Я с ней больше никогда не смогу поговорить. Как и с тобой».

Откинулся на спинку, закрыл глаза.