— Например? "Процесс"? "Замок"?

— Увы. Лена мне до сих пор этого не простила, но не зашло. Ты прав, действительно, очень мрачно. "Америка" мне понравилась.

— Не на слуху, видимо, — я развёл руками. — Не читал, а о чём это?

— Про то, как мир вокруг может быть совершенно не для тебя, пытается тебя проглотить и не подавиться. Но ты всё равно в нём как-то идёшь дальше, руки не опускаешь и… Продолжаешь любить жизнь? Наверное, про это.

— А ещё?

Она нахмурила брови.

— Тебе не понравится.

— Почему? О вкусах спорят только дураки, но мне интересно. Во всяком случае, "Америку" прочесть мне захотелось.

Она пожала плечами, словно говоря: «Да ладно, брось». Выглядела так, будто застеснялась, показавшись вдруг маленькой птичкой с таким выражением глаз, с каким выглядывает воробей издалека, оценивая, можно подлететь и схватить крошку, или дистанция слишком короткая.

— Гессе, Киз, Голсуорси, Бах, Толстой, Булгаков, Стругацкие, Гейман, Петерсон. Да много всего, разного. Есть те, у кого понравилось строго по одной книге. Суржевская, Жильцова. Можешь кинуть в меня тапок, Роулинг.

Я невольно усмехнулся.

— Опять ты хихикаешь, — она махнула рукой.

— У самого полный винегрет в библиотеке, — сказал я и честно продолжил. — Вот Толстого в ней точно нет, в школе отбили охоту читать стандартную классику.

Я прищурился.

— С Гессе, как и с Кафкой, угадал?

— Да, «Игра в бисер» тоже мимо. Хотя есть книги, которые читаешь несколько раз и каждый раз как новые. «Нарцисса и Гольмунда» я, наверняка, перечитаю. Возможно, и до «Игры» дойдёт, хотя не уверена, что мне хочется.

Я снова невольно усмехнулся.

— А Голсуорси, «Форсайты»? — Невольно вспомнился её взгляд, когда мы с Лёхой рассказывали, как познакомились и зацепились.

Она поёрзала на стуле, вздохнула. Я подошёл к плите и погасил конфорку, достал тарелки, приборы. Из-за спины послышалось продолжение.

— Не только. — Она сделала глоток чая, уже немного расслабившись, когда я подошёл обратно к столу. — У него люди не ведут себя красиво. Да, язык местами ванильный, но иногда бьёт очень точно. И там как раз виден сценарий, почему не чинится, и каждый герой внутри своего сценария и кода. Иногда думаешь, неужели я так же вот поступаю? Пытаешься разглядеть скрипт.

— Да, Голсуорси мог показать прекрасное во всей своей чудовищности. Или чудовищность слепоты показать прекрасно. И то и другое верно.

— Например, "Тёмный цветок". Хотя, считается, что это очень женский роман.

— Отнюдь. Я читал, давно, правда, в конце универа.

Тая широко распахнула глаза.

— Не ожидала, обычно айтишники читают... ну, не Голсуорси. И как?

— Тогда в жизни такой звездец творился, что он попал в точку. Сначала хотелось книгу порвать или выкинуть. А потом рявкнуть на всех этих героев и сказать, что они идиоты. В итоге встряхнул я себя, жирную точку по жизни поставил.

Вот зачем я это говорю?

Тая нарушила повисшую тишину, медленно помешивая чай.

— Да, главному герою с первых страниц хотелось втащить.

Чёрт, я даже хохотнул невольно.

— Обычно он всем женщинам нравится.

— Это в книге, — сказала она как нечто очевидное. Хотя я готов был поспорить: девчонкам по жизни нравятся именно мудаки, а не хорошие парни, проверено. Но она продолжила, и я не стал перебивать. — Мне больше нравилась его жена. За неё было обидно.

Она подняла на меня глаза.

— Хотя да, там всем было фигово. Никто не получил того, чего хотел.

— Как-то мы загрустили, да? — Попытался свернуть туда, где безопаснее.

— Ну не всё же в жизни, как в минорной книге.

Я чуть помолчал.

— Тебе удалось починить?

Она хмыкнула и бросила взгляд в сторону коридора, потом снова уставилась в кружку.

— Починить можно только то, что было и сломалось. Нельзя починить то, чего нет.

Повисла пауза, видимо, договаривать ей не хотелось.

— Принц не моего романа, — сказала Тая наконец и резко отставила кружку в сторону.

Вот как.

— А как же надежда? — не удержался я от вопроса.

Она чуть улыбнулась, но как-то устало.

— Я больше не воюю с этой ветряной мельницей. Устала. И.… бывают обстоятельства непреодолимой силы. Это как раз тот случай.

Снова тишина повисла. Но уже та самая, в которой нечего добавить, но и уходить не хочется.

Я смотрел на неё, она — в кружку.

И в этот момент в кухню распахнулась дверь. Лена влетела, на ходу закалывая волосы.

— А я думаю, куда вы пропали, вас не видно и не слышно… О! — Она остановилась, уставившись на стол. — Это что, стейки?!

Мы с Таей одновременно подняли головы.

— И вы молчали?! — в голосе искреннее возмущение.

Она уже подошла ближе, заглядывая в пакеты, как будто имела на это полное право.

— Ну ничего себе. И вино… А я там одна, между прочим, страдаю банальным голодом.

— Ты вроде фильм смотрела, — напомнил ей.

— Это не отменяет еды, — отрезала Лена. — Кощей на смене, я там одна, а вы тут… пируете без меня. — Она обвела нас рукой

Тая молча встала. Достала доску, нож.

— Ты будешь? — спросила она спокойно.

— Конечно буду. — Лена тут же смягчилась. — Я вообще-то ради этого и зашла.

Я поймал себя на том, что ещё секунду назад было совсем другое ощущение.

И оно куда-то делось, как будто его просто выключили. Лена уже что-то рассказывала, не замолкая ни на секунду. Про фильм и прочий стафф, вникать не хотелось. Тая стояла у плиты, спиной к нам, и резала овощи своими чёткими и спокойными движениями, будто ничего не произошло.

Но плечи были чуть жёстче, чем до этого. И почему-то стало ясно, что тот разговор закончился.

Лёг я поздно, уставший как собака. Казалось, стоит только уткнуться в подушку — вырублюсь за пару минут.

Но нет. Перевернулся на другой бок. «Нельзя починить то, чего нет». Я открыл глаза и уставился в потолок. Повертелся ещё немного, потом понял, что это бесполезно. Взял телефон, машинально пролистал ленту, открыл мессенджер. Взгляд сразу наткнулся на аватарку с крыльями. Палец сам потянулся раскрыть фото. Я погасил экран и отбросил телефон в сторону. Потом взял обратно. Нашёл на литплощадке «Америку» Кафки.

Заснула я не сразу. Вечер был каким-то странным. И Женя тоже был каким-то… Не таким как обычно. «Страшный зануда Кафка» и прочитанный «Тёмный цветок». Из головы не выходило это его спокойное: «встряхнул я себя, жирную точку по жизни поставил».

Как будто, блин, это так просто. Поставил и всё, забыл. Без этих кругов, без попыток объяснить себе, без «а вдруг», без возвращений в одну и ту же мысль по сто раз.

Я закрыла глаза сильнее. Головняка он не хочет. Усмешка вылетела в темноту комнаты. Да кто его хочет? Я бы тоже многое отдала, чтобы однажды вот так встать, встряхнуть себя и больше не возвращаться. Но у меня почему-то не получалось.

Я сидел на кухне с ноутбуком, когда она вошла.

Пижамные штаны, топ, волосы собраны в пучок наверху. Выбившиеся пряди из каштановой копны обрамляли усталое лицо. Пучок держался на чём-то постороннем. Мне вспомнились спицы гейш, хоть она и выглядела по-домашнему. Я присмотрелся. Ха, карандаш.

— Не спалось? — спросил я.

— Да как-то не срослось, — зевнув, ответила она и потянулась к чайнику.

Я хмыкнул. Мне тоже.

— Удобно спать с карандашом в голове?

Она улыбнулась, всё ещё стоя вполоборота ко мне.

— Если образно, то я всегда с карандашом в голове.

Я не сразу понял, но фраза запала.

— Собес в десять. Ты будешь?

— Да. — Она включила воду. — Я даже успею сгонять в магазин, надо что-нибудь сварганить. На завтрак ничего не приготовлено.