— А что ты пишешь? Если не секрет, конечно. Хочешь, можешь промолчать, ни вопрос. Просто любопытно.

Она подняла на меня глаза.

— Ты накидаешь в меня тапок и не один.

— Почему? Разве я давал повод думать о себе так плохо?

— Да нет, я сама в себя их кидаю, заслуженно. Ведь я-то точно знаю, что и где надо было сказать иначе, глубже. Написала «галопом по Европам» и теперь страдаю.

— Объём не говорит о качестве. Иногда даже небольшой рассказ пробирает до костей. Так что, даже если у тебя небольшая, но законченная книга, это большое дело.

Я дал словам осесть прежде, чем повторить вопрос. О чём пишет моя колючка? По взгляду я так и не смог определить ход её мыслей или эмоций. Она прикрыла глаза и словно уплыла куда-то.

— Полтора миллиона знаков — это где-то половина «Войны и Мира» Толстого, — обронила она. — И этого нещадно мало.

Я слегка оторопел. Мало?

— Это как половина саги о Форсайтах… — только и смог я выдавить.

— Да, и я не рассказала и половины того, что пережила вместе с героями. Выкинула треть материала, потому что если я его включу, то надо копать глубже, обнажать героев, как ты говоришь, «до костей». Писать треш войны и… много треша. Книга вышла и так невесёлая и мало кому понравится.

— Почему ты захотела писать о войне? — В голове не укладывалось: Тая и война, как кафка с кубером и тесто.

— А я и не хотела писать о войне, — усмехнулась она невесело. — Да и там скорее о последствиях. Так вышло.

И пожала плечами немного растерянно.

— А конкретнее? — попытался осторожным тоном выведать я.

— Сначала просто рождается мысль. Это было что-то вроде внутреннего вопроса, как мальчик становится мужчиной, чтобы не подчиняться реальности, не обижаться на неё, а менять. Потом мысль бежит дальше. Как из подростка с мечтами сделать мужчину? Что заставляет его меняться? А потом нарастает, как снежный ком. Прилипают люди, смыслы, эпоха. Они рождаются сами, потому что именно так должно быть. Ты даёшь импульс, похожий на вопрос, и главное — записать его последствия, ответы. Было и стало. С самого начала только это и есть в голове. И кажется, что сам путь Вселенная тебе диктует, показывая ткань этой реальности. Ты только выбираешь слова, которыми ты это выразишь. Иногда я чувствую, что в моём лексиконе слишком мало слов, в голове — недостаточно алгоритмов, и невозможно выразить всё то, что этой Вселенной продиктовано. Я чувствую дыхание и жизнь описываемого Мира, но как я это выразила… Блёкло? Если прочесть, то почувствует ли тот, кто читает, сам смысл? Дойдут ли эти слова по кончикам нервов? Сложится ли так картина, слои которой вижу я?

Она потёрла переносицу, усмехалась и как-то невесело продолжила:

— О том, что я пишу, знают только мои две близкие подруги. И я до сих пор не дала им текст. Обещала, что скину, когда книга будет готова. И вот она готова, а я всё ещё не отправила им файл. — Тая сомкнула руки за шеей, голова опустилась над столом, как бутон под градом. — Не могу себя заставить. Они не обидят, знаю. Наоборот, горло перегрызут за плохое слово в мой адрес. Но я также знаю, что такие книги — не их тема. Семейная сага, исторический роман, никакой ванили, да и с хеппи-эндом тоже мимо, он условный.

Тая помолчала, закинув голову в потолок.

— Говорят, что такие вещи можно написать хорошо, только если тебе за сорок. Возможно, они и правы. Не знаю, что у меня вышло, трезво самой не оценить, я слишком люблю эту историю и тот мир, что получился. Остаётся только надеяться, что редко попадаются реликты, которые ещё в девятом классе имели 100500 заметок по книге Мастера Булгакова и любили Толстого. — Она как-то виновато пожала плечами. — Я только казалась своей в доску, а была той ещё заучкой. Ну или вернее – «зачиткой». И любила «Войну и мир», да. Я помню, что тебе не зашло это в библиотеку. Так что жду тапок.

— Исторический роман? — Я прищурился и поймал себя на том, что передо мной за столом на кухне сидит девушка лет двадцати трёх-четырёх, в платье-перчатке, небрежно подперев рукой подбородок и хмуря брови. Война, исторический роман? Пф-ф-ф… Хотелось протереть глаза и спросить, в чём тут подвох.

— Проблема в том, что я не могла написать что-то другое. Так как-то самой собой получилось. Было бы легче с современным сеттингом. Но увы и ах.

— Ты опубликовала книгу? Ссылку дашь? — Я знал, что должен прочесть. Хотя бы понять, «что это и с чем едят».

— Нет, — потупилась она. — Чтобы книгу увидел читатель… это сложно, очень.

­— Почему? Сейчас есть масса онлайн-площадок. Разве нет?

— И да. И нет.

— Как это?

— Ты можешь сдать книгу издательству. У меня большой объём, получилась дилогия. И если первую не окупают продажи, вторая не выйдет в тираж. А права ты продаёшь лет на пять. Это меня остановило.

— Это о бумаге. А как же электронные книги?

— Ну… — Тая как-то замялась, вдруг сделав смешную рожу с большими глазами, — не имей сто рублей, а имей сто друзей. А вообще-то триста.

Повисла какая-то неловка пауза.

— Что ты имеешь в виду? — уточил я.

— Реклама — это деньги. А без неё даже шедевр рискует быть незамеченным. Хоть и выложенным. Такова жизнь. А уж о первой книге вообще говорить не о чем. Аудитории-то ноль.

— Наверное, именно поэтому сейчас невозможно найти что-то авторское с голосом. Всё слишком рекламное. И снаружи, и внутри ни о чём. — Я задумался, как из такой ситуации выбираются писатели, ставшие популярными. — А реклама дорогая?

— Чтобы гарантированно набрать приличную аудиторию, тысяч под триста может уйти.

Аж присвистнул.

— А сколько получишь за книгу?

— Зависит от продаж и площадки. На самой популярной рублей 30 с одной продажи. Окупаемость с десятитысячной продажи. Ха!

— Не вешай нос, можно и постепенно набирать аудиторию. Если тебе нравится писать, то бросать грешно. Как ты сказала? Это харам.

Она растёрла колени руками в каком-то нервном жесте, вскинула на меня взгляд:

— Если я скину тебе первую часть дилогии, скажешь честное мнение? Мне нужна конструктивная критика. Хотя бы о первых страницах.

— Конечно.

— Только если не пойдёт, то не надо читать для галочки. Не хочу так.

Я просто кивнул в ответ, хотя уже знал, что прочту.

— Её никто не читал, и если я могу дать подруге, то бета-ридера мужчины у меня точно нет. А понять мужское восприятие текста нужно. Во всяком случае, если я всё-таки когда-нибудь решу выложить книгу.

Прозвучало словно оправдание, передо мной или перед собой? Щёки стали розовыми, я впервые наблюдал смущение на её лице.

— Я же сам попросил, помнишь?

— Кстати! — вдруг прозвучало деловым тоном, и Тая полезла в сумку с ноутом. — Вот, это кандидаты. Завтра я выходная, могу помочь с созвонами.

Она протянула мне подшивку. Я посмотрел первое резюме. Второе, третье… Все казались максимально адекватными и вполне подходящими. Остальные даже не стал читать.

— Ты не думала сменить работу, уйти на фриланс?

— Эмм… Нет пока, — протянула она, но лёгкая улыбка всё-таки коснулась губ.

— Если соберёшься, маякни сначала мне. Я попробую тебя переманить.

— В работе я не самый приятный человек. Разрабы меня не любят. Некоторые тихо ненавидят, — хохотнула она.

— Не знаю, как разрабы, а начальство должно беречь. Кстати, холодильник я затарил, как и обещал. Будешь мороженое?

— Просто бутер или мяса. Я так и не поужинала по итогу. — Она встала и открыла холодос. Присвистнула.

Тая соорудила какие-то безумные бутерброды с салатом, бужениной, сыром, соусами и чем-то там ещё.

— Вот это «просто бутер», вот это да. — Перевёл взгляд со своей тарелки на неё, а она уже ела. Да ещё с таким заразительным аппетитом. Тая этот взгляд поймала, подняла указательный пальчик, призывая подождать, пока она дожуёт. И сказала:

— Желудок у котёнка меньше напёрстка, но влезает в него… Это про меня. Не знаешь, Лёша с Леной когда вернутся? Вроде поздно уже.