Утро понедельника в квартире Эмилии Харт никогда не начиналось с тишины. Вот и сейчас, в половине седьмого, когда за окном ещё висела серая пелена дождя, а город только-только начинал просыпаться, из детской комнаты донёсся грохот, за которым последовал отчаянный вопль пятилетнего Ноа. Эмилия, стоявшая у плиты с лопаткой в руке, вздрогнула и, выключив газ, бросилась по узкому коридору, мысленно перебирая все возможные варианты того, что могло случиться: опрокинул стул, рассыпал конструктор, свалился с кровати. Последнее пугало больше всего.

Ноа сидел на полу посреди комнаты, весь в слезах, а рядом валялась разбитая чашка — та самая, с синими слониками, которую Эмилия купила в благотворительном магазине три года назад, когда они с сыном только переехали в эту съёмную квартиру и пытались создать хотя бы видимость уюта. Осколки разлетелись по ковру, и мальчик, пытаясь собрать их, уже успел порезать палец.

— Мамочка, я не хотел, — всхлипывал он, протягивая к ней руки. — Я хотел налить тебе чай, как ты делаешь, когда я болею. Чтобы ты не грустила.

Эмилия опустилась на колени, прижала сына к себе, чувствуя, как его маленькое сердечко колотится где-то у горла, и осторожно взяла его руку. Порез был неглубоким, но кровь уже выступила алыми каплями.

— Тише, мой хороший, тише. Ничего страшного. Чашка — это просто чашка, а ты у меня один. — Она поцеловала его в макушку, пахнущую детским шампунем и сном. — Давай сначала обработаем палец, а потом вместе уберём осколки. Идёт?

Ноа шмыгнул носом и кивнул. Пока Эмилия промывала ранку под краном и накладывала пластырь с весёлыми динозаврами, мальчик внимательно рассматривал её лицо — так, как умеют только дети, подмечая каждую тень под глазами, каждую морщинку у губ.

— Мама, ты сегодня красивая, — сказал он вдруг с серьёзностью, которая совершенно не вязалась с его возрастом. — Даже красивее, чем вчера.

Эмилия улыбнулась, хотя внутри что-то болезненно сжалось. Она знала, что выглядит уставшей: косметика давно перестала скрывать следы бессонных ночей, а волосы, собранные в небрежный пучок, выдавали отсутствие времени на себя. Но для Ноа она всё равно оставалась самой красивой — и это было единственное, что имело значение.

— Спасибо, солнышко. А теперь давай завтракать, иначе мы опоздаем в садик, а мне сегодня нельзя опаздывать.

Она произнесла это вслух — и сама себе не поверила. Сегодня действительно был важный день. Вчера вечером, когда Ноа уже спал, Эмилия получила письмо от студии: её проект — серия интерьеров для нового жилого комплекса «Грей Хаус» — прошёл в финальный этап отбора. Если заказчик утвердит концепцию, она получит не только приличный гонорар, но и шанс на постоянное сотрудничество с крупнейшей строительной компанией города. Шанс вырваться из бесконечной карусели мелких заказов, из долгов, из ощущения, что она топчется на месте.

Разбитая чашка, порезанный палец, сбежавшее молоко — всё это казалось дурным предзнаменованием. Но Эмилия давно усвоила: если ждать подходящего момента, можно провести всю жизнь в ожидании. Она вытерла стол, налила сыну какао и, пока он уплетал бутерброд с сыром, попыталась привести себя в порядок перед зеркалом в прихожей. Отражение смотрело на неё усталыми карими глазами, в которых ещё теплилась искра упрямства — та самая, что помогла ей три года назад собрать вещи, забрать сына и уйти от мужа, оставив позади квартиру, машину и иллюзию благополучия.

Телефон завибрировал на полке. Эмилия взглянула на экран и поморщилась: «Ричард Уокер». Бывший муж звонил ровно в тот момент, когда она меньше всего была готова с ним разговаривать. Но не ответить означало получить лавину сообщений с упрёками и угрозами — Ричард умел быть настойчивым, когда хотел испортить ей настроение.

— Да, Ричард, — произнесла она как можно нейтральнее, прижимая телефон плечом к уху и одновременно пытаясь застегнуть пуговицу на блузке.

— Доброе утро, Эмилия. Ты, как всегда, не спешишь отвечать. Я звоню насчёт выходных. В субботу я не смогу забрать Ноа. У меня важная встреча.

Эмилия замерла. В его голосе не было ни извинений, ни сожаления — только ленивая уверенность человека, который привык, что его планы всегда важнее чужих.

— Ричард, мы договаривались ещё две недели назад. Ноа ждёт. Ты обещал сводить его в зоопарк.

— Ну, значит, свожу в следующий раз. Что ты устраиваешь драму на пустом месте? Ты же знаешь, я не могу предсказать, когда у меня дела.

— А я не могу предсказать, когда у меня дела, но я никогда не подвожу сына. — Эмилия почувствовала, как к щекам приливает жар. — Может быть, в этот раз ты найдёшь в своём графике окно для собственного ребёнка?

На том конце провода раздался короткий смешок — сухой, неприятный, как скрип несмазанной двери.

— Собственного ребёнка? Забавно слышать это от тебя. Напомни, кто из нас подал на развод и увез сына в съёмную квартиру, изображая из себя жертву? Я плачу алименты, между прочим.

— Ты платишь их с задержкой в две недели и каждый раз напоминаешь, что делаешь одолжение. — Эмилия уже не пыталась скрыть раздражение. — Ричард, если ты не можешь приехать, скажи об этом нормально. Без этих твоих шпилек.

— А то что? Ты пожалуешься своему новому богатому дружку? — В его голосе появилась странная ехидная нотка, которая заставила Эмилию насторожиться. — Я слышал, ты теперь работаешь на Грея. Неплохо устроилась. Только не забывай, с кем ты развелась. Я всё ещё отец Ноа, и у меня есть права.

— О чём ты говоришь? — Эмилия нахмурилась. — Я не работаю ни на какого Грея. Пока только веду переговоры.

— Ну да, конечно. — Ричард хмыкнул. — Ладно, в субботу не жди. И передай Ноа, что папа его любит.

Гудки в трубке прозвучали как точка в предложении, которое она не хотела заканчивать. Эмилия медленно опустила телефон, чувствуя, как внутри всё сжимается от знакомого холода. Ричард всегда умел найти слабое место — и всегда бил именно туда. Но сейчас её беспокоило другое: откуда он знает про Александра Грея? Она сама узнала имя заказчика только вчера вечером, и то из письма, которое пришло на личную почту. Если Ричард в курсе, значит, кто-то из общих знакомых уже успел ему сообщить. А это означало, что её личная жизнь снова стала предметом обсуждения в кругу, от которого она так старательно отгораживалась.

— Мама, ты почему такая грустная? — Ноа уже стоял рядом, держа в руках пустую чашку. — Это папа звонил? Он опять не приедет?

Эмилия присела перед сыном на корточки и взяла его за руки.

— Приедет, но не в эти выходные. У папы появились другие дела. Но у нас с тобой будут свои планы. Хочешь, пойдём в парк, а потом я испеку твои любимые вафли?

— С шоколадом?

— С шоколадом.

Ноа просиял, и на какое-то мгновение тень Ричарда растворилась в его улыбке. Эмилия поднялась, взяла сумку, проверила, лежит ли в рюкзаке сына сменная одежда, и вышла из квартиры, закрывая дверь на два замка. В подъезде пахло сыростью и чужим обедом, на лестнице соседка тётя Валя уже гремела ключами, отправляясь на рынок. Привычный ритуал утра успокаивал.

По дороге в садик Ноа болтал без умолку: рассказывал про нового мальчика в группе, который умеет свистеть, про то, что на завтрак опять была невкусная каша, и про то, что вчера во сне он летал на драконе. Эмилия слушала вполуха, но кивала в нужных местах, и постепенно тревога отступала. К тому моменту, когда они добрались до ворот детского сада, она почти убедила себя, что звонок Ричарда — не более чем досадная мелочь, а всё остальное — просто нервы.

— Мам, а ты сегодня придёшь за мной рано? — спросил Ноа, цепляясь за её руку.

— Постараюсь, солнышко. У меня важная встреча, но я приеду за тобой сразу после неё. Договорились?

— Договорились. — Он чмокнул её в щёку и побежал к воспитательнице, которая уже ждала у входа.