Оливия крепче сжала мою руку. Её присутствие было маленьким, но яростным огоньком посреди надвигавшегося ужаса. Вместе мы стояли на краю пропасти, и весь мир для нас сузился до размеров арены и безмолвных взглядов наблюдателей сверху.

Я посмотрел на окровавленную землю. Каждое тёмное пятно хранило историю, оборванную слишком рано, жизнь, отнятую жестокостью этого места. Я почти физически ощущал страх Оливии, словно он был живым существом между нами. Её прерывистое дыхание едва различалось за бешеным стуком наших сердец.

— Мне страшно, Роман, — пробормотала она едва слышно, и её шёпот почти утонул в грохоте наших пульсирующих сердец.

— Держись рядом, — ответил я.

Мой взгляд оставался прикованным к опасной поверхности арены. Неровный пол был испещрён едва заметными впадинами и острыми выступами, скрытыми в тенях, которые не позволяли оценить истинную угрозу. Один неверный шаг мог обернуться катастрофой — вывихнутой лодыжкой или падением, после которого мы стали бы беззащитны.

Вперёд выступил воин в чёрном. Его движения были точными и выверенными, когда он туго связал наши запястья грубой верёвкой. Жёсткие волокна впились в кожу, словно стремились первыми пустить нам кровь. В свободную руку Оливии вложили кинжал, лезвие которого тускло блеснуло в свете факелов. Мне вручили меч, чья тяжесть одновременно внушала уверенность и предвещала беду.

Не произнося ни слова, нас повели вниз. Каждый шаг отдавался эхом от холодного каменного пола. По мере спуска воздух становился всё тяжелее, наполняясь запахом пота и напряжённого ожидания. Наконец нас остановили на краю прохода, возвышавшегося над ареной, где должно было развернуться испытание.

— Помни, — прошипел я тихо, но настойчиво, — достаточно одной царапины от клинков наших противников, и всё будет кончено.

Яд, которым были пропитаны клинки, казался невидимым призраком смерти, готовым забрать нас при малейшей ошибке.

Над нами паша Хасан поднялся со своего богато украшенного трона, и его властное присутствие заставило толпу умолкнуть.

Его голос прогремел на весь зал, многократно усиленный акустикой каменных сводов.

— Это испытание на выносливость, — объявил он, и каждое слово сочилось злобой. — Вам предстоит сражаться с воинами. Каждые семь минут в бой будут вступать новые противники. Их клинки несут смерть. Немногим удаётся пережить это испытание… И я не думаю, что вы станете исключением.

Молчание зрителей давило на нас, а их взгляды, устремлённые в нашу сторону, казались почти осязаемыми. Воздух словно искрился от предвкушения, и каждый вдох был пропитан напряжённым ожиданием. На лице паши Хасана застыло жестокое веселье. Его глаза поблёскивали в предвкушении зрелища.

Я расправил плечи и заставил себя встретить его взгляд, чувствуя, как внутри разгорается пламя непокорности.

— Мы уничтожим их, — произнёс я, и мой голос эхом разнёсся по залу. — Вместе нас не остановить.

Я наклонился ближе к Оливии и прошептал:

— Не позволяй им даже оцарапать тебя. Ни порезов, ни ссадин — ничего. Этот яд беспощаден.

Она быстро и решительно кивнула, хотя то, как крепко она сжимала рукоять кинжала, выдавало её напряжение.

Оливия опустила взгляд на кинжал, затем посмотрела на меня.

— Но у меня кинжал. А у тебя меч.

В её словах прозвучала решимость, смешанная с трезвым осознанием того, насколько неравными были наши возможности.

— Значит, будем сражаться тем, что есть, — ответил я, крепко сжимая её руку. Верёвка больно впилась мне в кожу. Это прикосновение стало знаком нашего единства, обещанием, что бы ни ждало нас внизу, мы встретим это вместе. — Нас не сломить, пока мы вместе.

С этими словами мы приготовились к предстоящей битве, к кровопролитию, которое либо принесёт нам победу, либо окончательно решит нашу судьбу.

На арену вышел жрец, и в его облике чувствовалось нечто властное и потустороннее. Его одеяния были поношенными, но сохраняли царственное величие, а на лице лежала печать бесчисленных битв, свидетелем которых ему довелось стать. Он закрыл глаза, погрузившись в глубокое сосредоточение, и принялся произносить древнее заклинание. Его низкий, звучный бас, казалось, проникал в самые недра земли.

В его словах звучала мелодия, одновременно умиротворяющая и исполненная силы, невольно внушавшая благоговение. Напев становился всё громче, перерастая в мольбу к богам и предкам благословить предстоящее сражение.

Когда голос жреца эхом разнёсся под каменными сводами, по арене пронёсся сверхъестественный ветер. Он завывал, словно беспокойный дух, трепля наши с Оливией волосы и заставляя пряди плясать вокруг лиц, будто даже сами стихии стали свидетелями этого мгновения.

Жрец повернулся к нам и положил руки нам на плечи. Его строгий, но сострадательный взгляд словно проник сквозь страх и решимость, возвращая нам ощущение твёрдой почвы под ногами. В его прикосновении таилось необъяснимое спокойствие, безмолвно напоминавшее о всей серьёзности предстоящего поединка.

Он отступил и низко поклонился, коснувшись лбом земли в последнем жесте почтения. Когда жрец выпрямился, я ощутил мимолётное умиротворение, хрупкое и недолговечное.

Тени у входа на арену зашевелились и начали сгущаться, постепенно принимая очертания зловещих силуэтов. Прежде чем я успел окончательно приготовиться, из темноты вышли двое воинов, облачённых в чёрное. Мерцающий свет факелов скользнул по блестящим лезвиям их мечей, и у меня перехватило дыхание. Я безошибочно узнал характерный блеск отравленной стали.

— Роман, — шёпот Оливии прорезал напряжённую тишину. В её голосе слышался намёк на невысказанный план.

Я едва заметно кивнул, когда нападавшие двинулись к нам. Их глаза сверкали такой злобой, что, казалось, даже воздух вокруг нас похолодел. Не было времени привыкать к верёвкам, впивавшимся в запястья, не было ни мгновения на колебания.

Один из противников бросился вперёд, направив клинок мне в сердце с точностью, отточенной в бесчисленных сражениях. Я развернулся, используя натяжение верёвки между нашими связанными запястьями, чтобы подтянуть Оливию в нужное положение. Рядом со мной она с поразительной грацией повторила движение, пригнулась и полоснула кинжалом по бедру второго нападавшего.

— Отлично, — пробормотал я, когда первый воин замешкался, сбитый с толку нашей неожиданной слаженностью.

Оба противника быстро пали, рухнув на окровавленную землю. Они едва успели испустить последние вздохи, как у входа возникли новые зловещие силуэты, выступившие вперёд с явным намерением убить нас.

— Держись рядом, — прошипел я, едва различая собственные слова за приглушённым рёвом толпы.

Появились ещё трое воинов. Их движения были плавными и слаженными. Они держались уверенно — возможно, даже чересчур. Какофония зрительских голосов заглушала их приближение, но мы с Оливией полагались не только на слух. Мы двигались как единое целое, связанные верёвкой и доверием, закалённым в огне и крови.

Первый удар последовал стремительно. Меч с убийственной точностью устремился ко мне, но я встретил его своим клинком, и звон столкнувшейся стали прогремел словно раскат грома. Рядом Оливия нырнула под мою вытянутую руку и нанесла восходящий удар кинжалом, вонзив его в бок нападавшего.

— Осторожно! — рявкнул я, когда другой воин сделал обманный выпад, а затем направил клинок в узкую брешь в моей защите. Но тревожиться не стоило: Оливия уже пришла в движение, перехватив его меч своим кинжалом с резким металлическим лязгом.

Её хрупкое телосложение было обманчивым, и многие уже поплатились жизнью за эту роковую ошибку. С почти сверхъестественной ловкостью Оливия уклонилась от горизонтального удара и тут же вскинула клинок, нанося ответный выпад.

— Оливия! — крикнул я не от страха, а в знак одобрения. Она была бурей, я — приливом, и вместе мы представляли собой неудержимую силу.

Мы сражались в тусклом свете подземной пещеры под крики кровожадных зрителей. Не просто ради победы, а друг ради друга — ради каждой драгоценной секунды, позволявшей нам цепляться за жизнь, надежду и право не сдаваться.