Страх рассёк мою браваду словно ножом. Я съёжилась, и вся моя безрассудная смелость мгновенно испарилась.

— Прости меня, Сальваторе, — пролепетала я, дрожа всем телом. — Я совершила ошибку.

Размазанные по моей коже останки опарышей начали высыхать, затвердевая и превращаясь в омерзительную маску, которая стягивала лицо, искажая его уродливой гримасой. Моё унижение было полным.

— Ещё какую, — произнёс Сальваторе голосом, холодным, как стены подземелья. — Если бы ты не раскрыла перед дочерью своё истинное лицо, сейчас купалась бы в роскоши, а не гнила в этой яме. Найди древние свитки, иначе и твоя жизнь, и жизнь твоего сына будут потеряны. Она не должна добиться успеха. Ясно?

— Ясно, — прошептала я. Слово оставило на языке привкус пепла и поражения. — Я найду их.

Глаза Сальваторе сверкнули жестоким блеском. Его удовлетворение было очевидным. Он направился к центру камеры, где стоял огромный котёл с пугающе неподвижным содержимым.

— Ты знаешь, насколько важна эта миссия, — произнёс он, и его голос зловещим эхом отразился от сырых стен. — Мы не остановимся ни перед чем, пока я не завладею этими клинками, не подчиню мир власти тьмы и не обрету абсолютное могущество. Навечно.

Одним движением руки он наполнил котёл водой. Жидкость закружилась неестественным водоворотом, по её поверхности побежала рябь, хотя воздух вокруг оставался неподвижным. Сальваторе резко протянул руку и железной хваткой вцепился в моё запястье. Когда он потянул меня вперёд, цепи натянулись, ещё сильнее раздирая содранную кожу. Без всякого предупреждения сверкнул клинок, полоснув меня по ладони. Из раны хлынула кровь, закапав в стоявший внизу котёл.

Я закричала, когда Сальваторе принялся произносить заклинание низким, гортанным голосом. Древние, нечестивые слоги разносились по камере, звуча словно зловещий гимн. Поверхность воды замерцала, по ней пробежала рябь, и переплетающиеся свет и тени начали складываться в изображение.

Оливия.

Её фигура проявлялась медленно, словно нежная акварель, постепенно оживающая на глазах. Рыжевато-каштановые локоны ниспадали на плечи, а в глазах искрилась та же озорная живость, которую я помнила с её детства. На губах играла едва заметная, загадочная улыбка, будто она хранила тайну, которую никому не позволила бы раскрыть.

Она путешествовала по незнакомым землям вместе с Романом, бережно прижимая к груди ребёнка. Рядом с ней шли Малик, Рейна и Рози, и на их лицах решимость смешивалась с тревогой. Пейзажи за их спинами сменяли друг друга: густой лес, продуваемая ветрами равнина, развалины древней крепости.

Палец Сальваторе скользнул по поверхности воды, обводя изображение Оливии с пугающей нежностью.

— Какая же ты красивая, любовь моя, — прошептал он голосом мягче, чем я когда-либо слышала.

Меня захлестнула ревность — обжигающая, ядовитая. Он никогда не смотрел на меня так, никогда не говорил со мной с подобным благоговением. Его взгляд, обращённый к ней, жестоко напоминал обо всём, чем я так и не смогла для него стать.

Вернувшись мыслями к происходящему, Сальваторе вновь помрачнел.

— Мне нужен прислужник потемнее, — задумчиво произнёс он с тихим презрением в голосе. — От вас двоих никакого толку. Бальтазар идеально подошёл бы для этого, — добавил он, словно разговаривая сам с собой. — Он одержим жаждой мести.

Цепи Матиаса оглушительно загремели, когда он рванулся вперёд. Тонкие ветви белладонны, туго оплетавшие его руки и туловище, натянулись, сдерживая его движения. Его голос прорезал напряжённую тишину, полный отчаяния и неприкрытой мольбы.

— Нет! Я могу выполнить эту работу, — взмолился он, и его слова разнеслись по камере словно молитва, отчаянно ждущая ответа.

— Молчать! — рявкнул Сальваторе, резко повернувшись к нему. В его глазах сверкнула опасная искра. — Я знаю, что можешь, Матиас. Но запомни одно: Бальтазар теперь ничто. У него нет воспоминаний. А тебе я их вернул. — Его слова резали словно холодный клинок. — Он по-прежнему потерян, заперт среди обрывков собственного сознания.

— Сальваторе, мой господин, выслушай, — вмешалась я, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе. Я пошевелилась, пытаясь взять себя в руки, и цепи тихо звякнули. — Мы с Матиасом найдём свитки. Мы опередим их всех. Мы справимся.

— Неужели? — Тёмные глаза Сальваторе впились в мои, полные подозрительности и презрения. Тяжесть его взгляда давила на меня словно удушающий саван. — Если не справишься, Алина, — произнёс он, понизив голос до ядовитого шёпота, — я вырежу всех, кто тебе дорог. А потом приду за тобой, когда ты останешься одна со своим горем.

Угроза повисла в воздухе, острая и удушающая. Хотя он произнёс её тихо, она прозвучала громче любого крика. Каждый слог разнёсся по камере, отдаваясь леденящей душу окончательностью.

— Поняла, — ответила я едва слышно. Слово с трудом сорвалось с моих губ. Голос был тихим, но внутри вспыхнула безмолвная клятва: я выдержу всё ради своего сына. Ради Анджело. Ради слабого огонька надежды, который упрямо отказывался угасать.

Холодный камень подо мной вытягивал из тела последние остатки тепла, словно отражая ледяной холод, проникший в самую душу. Отчаяние сжимало меня в своих тисках, пока мысли лихорадочно метались в поисках хоть какого-то преимущества, хоть малейшего шанса выжить.

— Нам нужно найти слабое место Лазаруса, — произнесла я ровным голосом, несмотря на бушевавшую внутри бурю. — У него есть дети?

Сальваторе презрительно усмехнулся, и даже в тусклом свете камеры его пренебрежение было очевидным.

— Нет. Когда-то у него были жена Амара и дочь Теадора. Но я лично позаботился об их гибели. Они мертвы уже много столетий. По моему приказу. Единственные, кто ещё дорог Лазарусу в этом проклятом мире, — Оливия и Роман.

Собрав последние крупицы решимости, я заговорила вновь. Голос дрожал, но в нём звучала твёрдость.

— Обещаю, мы добудем то, что тебе нужно. Мы найдём свитки.

— Разумеется, найдёте. — Ответ Сальваторе проскользнул сквозь воздух словно змея, обвивающая свою добычу.

Всё моё тело пронзила боль, когда из теней словно из ниоткуда возникли змеи. Их чешуйчатые тела заскользили по моим рукам и ногам, обвиваясь вокруг них. Я вскрикнула, но все попытки вырваться оказались тщетными: чем отчаяннее я билась, тем туже сжимались их кольца. Под их сокрушительным давлением из лёгких выдавило весь воздух.

— Молчать! — заорал Сальваторе.

Я ещё не успела толком осознать его приказ, как прямо из воздуха возник целый рой ос, обрушившийся на нас с Матиасом словно оживший кошмар. Осы ползали по моей коже, снова и снова вонзая крошечные жала и впрыскивая яд, который обжигал словно огонь. Лицо, шея, руки и ноги чудовищно распухали от пульсирующей боли, и каждый новый укус лишь усиливал мучения.

Они забирались под одежду, находя жалами самые нежные и уязвимые места. Я беспомощно извивалась, не в силах спастись от их безжалостного нападения. Рядом со мной отец издал низкий, гортанный стон, полный невыносимой агонии: осы терзали и его.

Время потеряло всякий смысл. Я не знала, сколько длилась пытка: жгучая боль растягивала каждую секунду до бесконечности. А потом осы исчезли так же внезапно, как и появились, оставив меня обливаться потом и судорожно хватать ртом воздух. Кожа пульсировала от боли, каждый дюйм тела распух и превратился в сплошную саднящую рану.

Сальваторе повернулся к нам спиной и направился к тяжёлой железной двери подземелья. Его плащ эффектно развевался за спиной. Дверь со скрипом распахнулась, и в гнетущую камеру вошли три маленькие фигурки.

— Подойдите, сыновья мои, — позвал Сальваторе пугающе спокойным голосом.

Мальчикам было не больше семи-восьми лет, однако в их глазах таилась тьма, совершенно не соответствовавшая столь юному возрасту, — отражение злобы их отца. Они двигались бесшумно, сохраняя жуткое спокойствие посреди царившего вокруг кошмара.

— Видели, дети? — спросил Сальваторе. Его голос оставался ровным, но в нём слышалась угроза. — Вот как мы поступаем с теми, кто осмеливается нам перечить.