В комнату вошла Эмили.

— Оливия. — Её голос сорвался на сдавленный всхлип, когда она поспешила ко мне. Эмили обняла нас с малышкой Луной, отчаянно пытаясь вместить всю нашу многолетнюю сестринскую любовь в одно искреннее объятие.

— Счастливого пути, — произнесла я, чувствуя, как дрожат губы у самого её уха.

— Обязательно, — выдохнула она и слегка отстранилась, чтобы заглянуть мне в глаза. — И ты тоже береги себя.

Я кивнула, снова не решаясь заговорить, боясь, что голос меня подведёт.

В комнату вбежала маленькая, жизнерадостная Рози. Её ножки затопали по деревянному полу, напоминая всем нам, что даже в самые мрачные времена жизнь продолжает бить ключом с невинной, неукротимой энергией.

— Пока-пока, Эмили, — прошепелявила Рози, обхватив маленькими ручками её ногу. Эмили наклонилась, подхватила девочку на руки и крепко обняла, уже не сдерживая слёз.

— Прощай, маленькая храбрая девочка, — произнёс Ли. Ему удалось слабо улыбнуться Рози, а та протянула ручку и погладила его по щеке. От этого нежного жеста я едва окончательно не разрыдалась.

— Передай Марселиусу, чтобы он поскорее выздоравливал! — попросила она голосом, полным надежды и любви.

Ли кивнул. В его глазах плескались чувства, готовые вот-вот вырваться наружу. Он торопливо смахнул слёзы, собравшиеся в уголках глаз, и прошептал:

— Обязательно передам.

Их прощание превратилось в череду объятий и обещаний, произнесённых шёпотом. Каждое из них становилось новой нитью, ещё крепче сшивавшей полотно нашей привязанности, хотя они уже готовились отправиться в неизвестное будущее, рискуя разорвать связывавшие нас узы. А затем, бросив на нас последний взгляд, полный любви и тревоги, они ушли, оставив коридор за дверью моей комнаты пугающе пустым.

Наступившая тишина давила на меня, разительно отличаясь от суеты, царившей здесь всего несколько мгновений назад. К горлу подступил ком, когда я осторожно уложила Луну в колыбель. Тихий шелест её одеяльца и сладкий аромат нежной кожи дарили хоть какое-то утешение посреди бескрайней пустоты, воцарившейся в поместье.

Я поцеловала её в лоб.

— Сладких снов, моя маленькая луна.

Лёжа на кровати, я закрыла глаза и позволила нескольким слезинкам бесшумно скатиться по щекам. Всё здесь было таким сложным. Мы с Романом жили среди чудовищ, и я никак не могла избавиться от гложущего чувства тревоги, неотступно преследовавшего меня. Я не чувствовала себя в безопасности — словно загнанный в угол зверёк, притворявшийся, будто ему есть куда бежать.

На моё плечо легла тяжёлая ладонь. Я повернулась и встретилась с серьёзным взглядом Романа. Его присутствие всегда придавало мне сил, но сейчас оно лишь напоминало о том, как много мы все могли потерять.

— Мне нужно проверить, как там люди в пещерах, — произнёс он хрипловатым голосом. — Возьму лошадь и постараюсь вернуться как можно скорее.

От одной мысли, что я останусь одна, пусть даже ненадолго, по позвоночнику пробежала дрожь.

— Роман…

Он чуть крепче сжал моё плечо.

— Оставайся в своей комнате. Отдыхай вместе с малышкой Луной. Малик останется здесь и присмотрит за вами.

В его словах звучала мягкая, но непреклонная решимость человека, который слишком хорошо знал, насколько опасным бывает мир.

Внутри всё противилось его уходу. Желание вцепиться в него и не отпускать было почти непреодолимым. Но я понимала, что не стоит спорить, когда на кону стоят человеческие жизни.

Я кивнула и глубоко вдохнула, хотя это почти не помогло унять тревогу.

— Хорошая девочка, — произнёс Роман с лёгкой, печальной улыбкой. — Обещаю, я очень скоро вернусь.

Он наклонился ко мне, и его тёплое дыхание коснулось моей кожи, прежде чем губы прижались к моим. Поцелуй был нежным, полным тоски и желания, словно безмолвное обещание непременно вернуться. Его губы мягко двигались по моим, побуждая раскрыться и впустить его. Я застонала, когда его язык скользнул мне в рот. Наши языки сплелись в чувственном танце, а губы идеально подходили друг другу, словно были созданы для этого. Казалось, само время остановилось, пока мы растворялись в жаре объятий.

Когда он наконец отстранился, в его глазах блестели невысказанные чувства. Моё сердце трепетало от счастья и мучительно сладкого желания.

— Береги себя, — прошептал он.

Прежде чем выйти из комнаты, Роман наклонился и поцеловал крошечную головку Луны.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как с каждым его шагом ослабевают нити, связывавшие нашу семью воедино. Его шаги эхом разносились по длинному коридору, постепенно удаляясь в сторону лестницы.

Оставшись одна в тишине своей комнаты, я слушала, как затихают звуки отъезда и удлиняются тени. Я молилась о безопасности тех, кого любила, о скорейшем возвращении Романа и о том, чтобы мне хватило сил встретить любую тьму, поджидавшую нас впереди.

Ночь окончательно вступила в свои права, окутав комнату мраком, когда дверь со скрипом отворилась. Без приглашения вошла моя мать. Её напряжённый, неподвижный силуэт сам по себе казался дурным предзнаменованием.

— Я не хочу видеть тебя в своей комнате, — произнесла я ровным голосом, хотя с трудом сдерживала дрожь от подступавшего гнева.

— Послушай меня, — резко бросила она. Её голос звучал хрупко и холодно, словно тонкий лёд, трескавшийся под ногами. — Я твоя мать. Прояви хоть немного уважения. Ты слишком жестока со мной, постоянно отталкиваешь меня.

Её слова словно царапали воздух между нами, но я даже не дрогнула. Как я могла уважать ту, что напоминала змею, свернувшуюся кольцами во мраке и выжидавшую подходящего мгновения для броска? Каждый инстинкт кричал, чтобы я прогнала её прочь и оградила Луну от яда, который она несла с собой.

И всё же бежать было некуда. Ради Луны я должна была стоять на своём.

Комнату едва освещало мерцающее пламя свечи. Его дрожащий свет отбрасывал на стены беспокойные, изменчивые тени. Присутствие матери делало воздух густым и удушливым, словно сама её сущность источала ядовитые испарения, отравлявшие пространство между нами.

— Ничего себе, — прошептала я охрипшим голосом, в котором смешались неверие и возмущение. — После всего, что я о тебе узнала… После того как ты пыталась меня убить, ты стоишь здесь и изображаешь праведницу? Как я могу уважать чудовище? Злобную, лживую змею?

Она склонила голову набок, с отработанной непринуждённостью изображая невинность.

— С чего ты взяла, что я чудовище?

С моих губ сорвался горький, лишённый всякого веселья смешок.

— Хватит нести эту херню, мама. Мы обе взрослые женщины. Так имей смелость говорить со мной начистоту. — Я сжала кулаки, и костяшки пальцев побелели, пока я пыталась обуздать бушевавшую внутри бурю. — Ты всегда хотела от меня избавиться. Я слышала твой разговор с Матиасом. Слышала, как ты расспрашивала его о том, что я видела змей и разговаривала с Лазарусом. Вы хотите расчленить нас одного за другим.

Я шагнула ближе, не отводя взгляда, хотя в её глазах промелькнуло нечто тёмное и непостижимое.

— Ты уничтожила Марселиуса. Настроила Бальтазара против всех нас, отравив его разум. Ты чудовище. Ядовитая сука.

Каждое слово было словно удар кинжала, каждый слог сочился ядом, рождённым годами подавленного гнева и предательства.

— Единственная причина, по которой ты вернулась, — тебе нужны клинки. — Мой голос опустился до шёпота, острого и режущего, словно лезвие. — Но знаешь что? Ты никогда их не получишь. Никогда.

Наступившая тишина превратилась в поле битвы, где воздух был натянут до предела и словно потрескивал от невысказанных угроз.

Мать изменила позу, расправив плечи, будто готовилась противостоять невидимому урагану. Маска материнской заботы растаяла, обнажив холодное, жёсткое лицо, казавшееся совершенно чужим в этой комнате.

— А знаешь что? С меня хватит притворства, — выплюнула она.

Я смотрела на неё не дрогнув, хотя сердце бешено колотилось о рёбра.

— Да, я чудовище, и мне надоело это скрывать, — заявила она. — Я знаю, что ты нашла клинок. Лазарус велел тебе вернуться в пещеру и забрать кинжал Луны. Ты где-то его прячешь.