- Спокойной ночи, Аннабель, - сказал Седрик.

- Спокойной ночи, милорд. И, пожалуйста, не приказывайте запирать меня в спальне. Я и без того намерена провести там ночь.

- Я распоряжусь, чтобы у вашей двери дежурили.

- Это совершенно другое дело, - заметила я. - Если уж мне суждено стать пленницей, я предпочитаю, чтобы тюремщик был хорошо одет и умел поддерживать разговор.

- Боюсь, в этом случае вам придётся довольствоваться мной.

Я посмотрела на него. Он произнёс это почти небрежно, но не отвёл взгляда, и мне вдруг стало неловко оттого, что мы стояли так близко, а между нами оставалось столько несказанного.

- Вы слишком дорого обходитесь для подобной должности, - ответила я наконец.

- Я могу позволить себе работать бесплатно.

Он взял мою руку, поднёс к губам и задержал чуть дольше, чем требовала обычная учтивость. Затем отпустил, пожелал мне доброй ночи и направился обратно к кабинету.

Я поднималась по лестнице медленно, прислушиваясь к шагам, которые удалялись по коридору. Ещё несколько недель назад я была уверена, что этот человек желает видеть меня как можно дальше от себя, а теперь он собирался поставить охрану у моей двери и, кажется, действительно готов был провести там ночь, если бы я позволила. Такая перемена не могла не трогать, но я слишком хорошо знала цену доверию, чтобы безоглядно принять её за обещание счастливого будущего.

В спальне Дженни уже приготовила ночную рубашку и зажгла свечи. Когда она вышла, я подошла к туалетному столику, отодвинула маленькую шкатулку и открыла потайной ящичек. Серебряный флакон лежал там же, где я оставила его в первую неделю. Я не стала отвинчивать крышку, лишь взяла его в руку и некоторое время смотрела на потускневшую поверхность.

Завтра Седрик увидит его. А затем, возможно, мне придётся рассказать и о том, почему я так хорошо помню чужую смерть и так мало знаю о собственной жизни в этом доме.

Я положила флакон обратно, закрыла ящик и подошла к окну. В саду горел фонарь, возле калитки дежурил человек Беккета, и в этом простом зрелище было нечто успокаивающее. Но где-то за оградой оставалась женщина, которая знала о нас достаточно, чтобы снова попытаться меня убить, и я не сомневалась, что сегодняшняя неудача её не остановит.

Я задвинула шторы и позвонила Дженни. Впервые за долгое время мне хотелось, чтобы утро наступило скорее, хотя я прекрасно понимала, что оно принесёт новые вопросы, а вместе с ними, вероятно, и новые неприятности. По крайней мере, теперь мне было с кем их обсуждать, и это обстоятельство я пока не решалась назвать счастьем, но уже не могла считать простой удачей.

Утром я проснулась раньше Дженни и некоторое время лежала, прислушиваясь к звукам за дверью. По коридору прошли двое слуг, кто-то негромко отдал распоряжение, затем снова стало тихо. Вчера, засыпая, я была уверена, что после пережитого буду вздрагивать от каждого шороха, но теперь испытывала главным образом раздражение. Мне решительно не нравилось, что неизвестная женщина получила возможность распоряжаться моим временем, испортила хороший чай и заставила Седрика смотреть на меня так, словно я могла исчезнуть, стоило ему отвернуться.

Я потянулась за шнуром звонка, но передумала и встала сама. На туалетном столике, рядом с гребнями и баночками крема, стояла маленькая шкатулка, которую я вчера вечером придвинула к самому краю. В потайном ящике под ней лежал серебряный флакон. Я не открывала его с тех пор, как впервые обнаружила, и всё же отчётливо помнила приторный аромат, который тогда поднялся из горлышка. Лилии. Убийца мог пользоваться любыми духами, мог нарочно оставить этот запах в моей памяти, а мог вовсе не иметь к флакону отношения. Последняя возможность мне особенно не нравилась: она означала, что я уже готова видеть доказательства там, где пока существовали только совпадения.

Когда Дженни вошла с горячей водой, я стояла перед зеркалом, пытаясь справиться с лентой на халате.

- Миледи, вы уже встали? - удивилась она. - Его светлость просил, чтобы вас не будили до девяти.

- Как предусмотрительно. А если бы я проснулась в восемь, мне следовало бы снова лечь и притвориться спящей?

- Я полагаю, его светлость хотел, чтобы вы отдохнули.

- В таком случае передайте ему, что я отдыхала с большим усердием, пока не проснулась. И помогите мне выбрать платье, в котором удобно проводить расследование.

Дженни уже привыкла к подобным просьбам и лишь спросила, не подойдёт ли тёмно-зелёное платье с узкими рукавами. Я согласилась. Пока она застёгивала пуговицы, я осторожно завела разговор о туалетном ларце из розового дерева, стоявшем в гардеробной.

- Вы не помните, Дженни, давно ли он у меня?

- С тех пор, как вы приехали в этот дом, миледи. Его доставили вместе с другими вещами из вашего прежнего дома.

- А кто-нибудь его чинил?

- Нет. Хотя одна петля давно расшаталась. Помню, мистер Хейл предлагал позвать мастера, но вы рассердились и велели никому не прикасаться к ларцу.

Я посмотрела на отражение Дженни. Она говорила об этом без осуждения, как о привычной странности хозяйки, и мне вновь стало неловко за женщину, чьё место я занимала. Судя по всему, прежняя Аннабелль охраняла свои вещи с таким рвением, что прислуга давно перестала удивляться её вспышкам гнева.

- Тогда сегодня мы всё-таки им займёмся, - решила я. - Но сначала мне нужно увидеть его светлость.

Седрик уже завтракал в малой столовой. Перед ним лежали раскрытая газета и два письма; кофе почти остыл, а хлеб на тарелке остался нетронутым. При моём появлении он встал, отложил газету и оглядел меня с внимательностью, которую ещё недавно я сочла бы оскорбительной.

- Как вы себя чувствуете?

- Доброе утро, милорд. Я спала прекрасно, благодарю вас. А вы?

- Аннабель.

- Если вы спрашиваете о чае, то уверяю вас, за ночь я не выпила ни капли. Дженни может подтвердить, что я вела себя безукоризненно.

Он подвинул мне стул и дождался, пока я сяду.

- Врач просил сообщить ему, если у вас появятся слабость или головокружение.

- Ничего подобного нет. Зато у меня появился план на утро, и я надеюсь, что он не потребует медицинского вмешательства.

- Сомневаюсь, что ваши планы когда-либо бывают столь безобидны.

- Вы несправедливы. Я собираюсь всего лишь показать вам одну вещь.

Седрик отложил письмо.

- Какую?

- Ту, которую должна была показать давно. Я нашла её вскоре после болезни, но тогда не понимала, что именно держу в руках.

Я старалась говорить спокойно, хотя знала, что следующее признание непременно вызовет вопросы. Впрочем, Седрик не стал требовать немедленного объяснения. Он лишь посмотрел на меня чуть внимательнее и спросил:

- Она имеет отношение к вчерашнему чаю?

- Возможно. Именно это я и хочу выяснить.

- Хорошо. После завтрака мы пойдём к вам. Но сначала вы съедите хотя бы половину того, что вам принесли.

- Это условие?

- Это просьба, - ответил он с таким безупречно учтивым выражением лица, что я невольно рассмеялась.

- Ваши успехи поразительны. Ещё немного, и я начну считать вас приятным собеседником.

- Постараюсь не дать вам повода для столь опрометчивого вывода.

Мы позавтракали почти мирно. Он рассказал, что Беккету удалось установить адрес, по которому Гарриет Уэллс снимала комнату, но хозяйка дома уверяла, будто её постоялица выехала ещё до задержания Томаса. Ни сундука, ни одежды, ни писем там не осталось. Седрик не скрывал раздражения: он терпеть не мог людей, которые умели исчезать прежде, чем им задавали необходимые вопросы.

- А Томас? - спросила я.

- Продолжает утверждать, что не знал о покушении. Говорит, его нанимали следить за письмами и посетителями, а о чае он ничего не слышал.

- Возможно, на этот раз он говорит правду.

- Вы готовы ему поверить?

- Нет. Но если мы будем считать его виновным во всём подряд, настоящему виновнику станет гораздо удобнее. Томас мог быть только одним из тех, кому платили.