У дверей спальни Седрик остановился и посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась узнавать: он хотел поцеловать меня, но всё ещё оставлял право отказать.

- Ну же, - сказала я. - Не заставляйте меня самой принимать все решения в этом доме.

- Вы ведь всё равно их принимаете.

- Несносный герцог.

- И весьма счастливый, - ответил он, прежде чем поцеловать меня.

На этот раз я не думала ни о прошлом, ни о будущем. Только о том, что мы наконец научились выбирать друг друга - не вместо правды, а зная её.

Через восемь месяцев после того вечера я обнаружила, что самая сложная задача для герцогини Хартфорд состоит вовсе не в управлении большим домом, не в умении улыбаться людям, которые с удовольствием обсуждают тебя за спиной, и даже не в необходимости терпеть мужа, убеждённого, что его мнение должно прозвучать последним. Самым сложным оказалось объяснить ему, почему кухарке не следует кипятить одну и ту же воду для мытья посуды, стирки кухонных полотенец и приготовления отвара для заболевшей горничной.

- Анна, - сказал Седрик, стоя посреди кухни в безупречном сюртуке, совершенно не подходящем для подобного места, - я согласился с вашими новыми правилами чистоты. Я даже согласился, чтобы миссис Хоскинс записывала расходы на мыло отдельно. Но почему я должен обсуждать расположение умывальников до завтрака?

- Потому что после завтрака вы уедете к управляющему и будете недоступны для здравого смысла до вечера.

- Я думал, вы вышли за меня ради моего обаяния.

- Это была ошибка, совершённая при недостатке сведений.

Кухарка так выразительно занялась мукой, что я едва удержалась от улыбки. За последние месяцы она научилась воспринимать мои странности с философским спокойствием, особенно после того, как в доме заметно уменьшилось число желудочных недомоганий. Я не пыталась объяснять людям микробов, которых здесь нельзя было показать под увеличительным стеклом подходящего качества. Вместо этого просила чаще мыть руки, хранить питьевую воду в чистых закрытых кувшинах, отделять сырые продукты от готовых и не считать проветривание оскорблением английского климата.

Вначале меня слушали из уважения к титулу. Потом - потому что новые правила действительно помогали. Доктор, которого мы приглашали к заболевшим слугам, относился к моим советам настороженно, но однажды признал, что чистота и свежий воздух вреда не приносят. Я сочла это почти научной победой и удержалась от желания рассказать ему о существовании антибиотиков. Объяснить подобное без самих лекарств было бы жестокостью.

Однако одним хозяйством я не ограничилась. Вместе с миссис Хоскинс мы устроили небольшую комнату, где младшие служанки могли учиться читать, писать и вести счёт. Молли, прежде робевшая даже перед хозяйкой библиотеки, теперь составляла каталог так уверенно, что однажды исправила ошибку самого Беккета в названии старого трактата. Он воспринял замечание с достоинством, хотя потом целую неделю приносил ей книги, названия которых следовало проверять особенно тщательно.

Седрик поначалу спросил, зачем служанкам изучать арифметику сверх той, что требуется на рынке.

- Чтобы однажды они могли выбрать себе другую работу, если захотят, - ответила я.

Он задумался, а через неделю прислал для занятий доску, мел и несколько учебников. Разумеется, объявил, что это исключительно ради порядка в хозяйственных книгах. Я не стала разоблачать его благородство перед свидетелями.

Мы не превратились в образцовую супружескую пару. Я по-прежнему не выносила его привычки принимать решения, прежде чем сообщить мне о них, а он раздражался, когда я отправлялась в деревню без сопровождения, уверенная, что дорога в полмили не требует военного конвоя. Но теперь мы спорили иначе. Он мог сказать, что боится за меня, не пряча страх за приказом. Я могла признаться, что скучаю по дому, которого здесь не существует, не опасаясь, что он сочтёт меня безумной.

Иногда я рассказывала ему о Москве: о метро, электрическом свете, врачах, которые видят ребёнка ещё до его рождения, о женщинах, способных самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Он задавал столько вопросов, что я начинала подозревать в нём будущего изобретателя. Особенно его заинтересовали железные дороги.

- Значит, вы утверждаете, что тяжёлые экипажи движутся без лошадей?

- Именно.

- И вы спокойно в них садились?

- Практически ежедневно.

- Неудивительно, что вас не пугают мои кучера.

Иногда, вспоминая Аннабелль, я доставала её дневник. Мы сохранили его вместе с письмами и документами расследования. Седрик не пытался избавиться от этих вещей. Однажды он сам предложил учредить небольшую ежегодную помощь женщинам, оставшимся без поддержки семьи, и попросил назвать её в память об Аннабелль. Я не знала, может ли это искупить его прежнюю холодность, но понимала, что он больше не ищет удобного оправдания.

Леди Кавендиш одобрила начинание, хотя объявила, что учить служанок письму - верный способ вскоре получать от них слишком грамотные жалобы. Лорд Грейвс предложил выделить деньги на книги. Дженни, не дожидаясь ничьего разрешения, записалась на уроки сама и теперь читала мне вслух письма от сестры, жившей в другом графстве.

А потом однажды утром привычный запах кофе, который я так долго старалась вернуть в нашу жизнь, вдруг показался мне невыносимым.

Я отодвинула чашку. Дженни, заметив моё лицо, немедленно предложила позвать врача. Я отказалась, но через три дня, когда утренняя дурнота повторилась, уже сама попросила его приехать. Он задал несколько деликатных вопросов, осмотрел меня и осторожно сказал, что есть основания предполагать беременность, хотя на таком сроке он не может обещать полной уверенности.

С этими словами я прожила до вечера. В прежнем мире я могла бы купить тест в ближайшей аптеке и через несколько минут получить ответ. Здесь мне оставалось ждать, прислушиваться к собственному телу и удивляться тому, как быстро радость превращается в страх, когда речь идёт о ком-то ещё, кого можно потерять.

Седрик нашёл меня в оранжерее. Я сидела возле окна и смотрела на орхидеи, за которыми он ухаживал с неожиданным терпением. После смерти матери он долго избегал этого места; теперь приходил сюда сам и иногда рассказывал мне о ней. Оказывается, память может перестать быть только раной, если перестать от неё прятаться.

- Мне сказали, вы вызывали доктора, - произнёс он вместо приветствия.

- Вы не могли бы хоть однажды начать разговор со слов «добрый вечер»?

- Добрый вечер, Анна. Почему вы вызывали доктора?

Я рассмеялась, но смех вышел нервным. Седрик сразу опустился передо мной на одно колено и взял мои руки.

- Вы больны?

- Не думаю. По крайней мере, врач считает, что причина может быть совсем другой.

Он замер. Потом посмотрел на меня так внимательно, будто боялся неверно истолковать выражение моего лица.

- Вы хотите сказать?..

- Возможно, у нас будет ребёнок, - ответила я. - Пока ещё рано говорить наверняка.

Несколько мгновений он молчал. Я приготовилась к любым словам - к радости, к растерянности, к очередной герцогской попытке немедленно распорядиться всей моей жизнью. Но он только прижался губами к моим пальцам.

- Вы счастливы? - спросил он.

Это был именно тот вопрос, которого я не ожидала.

- Да, - сказала я. - И очень боюсь. Одновременно.

- Я тоже.

Я погладила его по волосам.

- Неужели великий герцог Хартфорд чего-то боится?

- Я боюсь потерять вас. И боюсь оказаться таким отцом, каким был когда-то мужем.

- Тогда у вас есть преимущество, - ответила я. - Вы уже знаете, чего нельзя делать.

Он поднял голову.

- А вы?

- А я совершенно не умею быть матерью. Зато умею читать, искать сведения, задавать неудобные вопросы и спорить с самоуверенными мужчинами. Последнее, как выяснилось, особенно полезно в семейной жизни.