Дженни заколола последнюю прядь и отступила на шаг с тем молчаливым ожиданием, которое, казалось, навсегда поселилось в ней за годы службы у прежней хозяйки. Я кивнула ей, взяла простой чёрный веер и направилась к лестнице. Мои шаги по мраморным ступеням звучали размеренно, и, спускаясь в холл, я успела подумать о том, что за прошедшие недели так и не узнала ничего определённого о событиях, предшествовавших моему появлению в этом теле. Слуги отводили глаза, стоило мне задать прямой вопрос, экономка начинала путаться в датах, а лакей, подававший утренний чай, однажды побледнел так, словно я спросила его не о погоде, а о том, где он прячет нечто предосудительное. Всё это наводило на размышления, и размышления эти были не из приятных.
Внизу, у подножия лестницы, стоял Седрик, и при виде него я, как всегда, ощутила то самое двойственное чувство. Смесь глухого раздражения и невольного восхищения, с которым я пока решительно не знала, что делать. На нём был тёмно-серый вечерний фрак, сидевший на широких плечах с той небрежной точностью, какая доступна лишь лучшим портным и людям, никогда не сомневающимся в собственном превосходстве. В петлице белела гардения, и её тонкий, чуть пряный аромат я уловила ещё до того, как подошла достаточно близко, чтобы подать ему руку. Его серо-зелёные глаза смотрели на меня с привычным выражением, в котором причудливо смешивались плохо скрываемое раздражение и недоверчивое любопытство, и я почти с уверенностью могла сказать: его злит не столько моё присутствие само по себе, сколько то обстоятельство, что я перестала укладываться в ту картину мира, которую он для себя выстроил за два года нашего брака.
-Сегодня вы решили появится без прежнего великолепия?-осведомился Седрик вместо приветствия, и его голос прозвучал ровно, но с той самой насмешливой ноткой, которая появлялась всякий раз, когда он ко мне обращался.-Должен ли я понять это как признание того, что мой вкус в отношении дамского туалета наконец-то возобладал над вашим?
-Это всего лишь октябрь, милорд,- ответила я, останавливаясь на последней ступени и не торопясь вкладывать пальцы в его подставленную ладонь.-В это время года даже природа предпочитает сдержанные тона, и я решила последовать её примеру, пусть и с некоторым опозданием.
-Природа никогда не была вашей сильной стороной,-заметил Седрик, и его губы чуть дрогнули в тени улыбки, которая, впрочем, не коснулась глаз.-Насколько я могу судить по опыту последних двух лет, вы всегда предпочитали оранжереи, где всё цветёт по вашему личному приказу и в строгом соответствии с вашими желаниями.
-Оранжереи, безусловно, имеют свои преимущества,-согласилась я, спускаясь наконец с последней ступени и вкладывая пальцы в его тёплую и твёрдую ладонь,- Но иногда куда приятнее просто наблюдать за тем, что происходит вокруг, не вмешиваясь.
Его пальцы сжались вокруг моих чуть крепче, чем того требовал этикет, и я тотчас ощутила знакомое тепло, пробежавшее от запястья к локтю, а затем куда-то глубже, куда я решительно не позволяла себе заглядывать. Седрик ничего не ответил,поведя меня к выходу, и я успела заметить, как побелели костяшки его пальцев на набалдашнике трости. Это означало, что мои слова попали в цель, и осознание этого наполнило меня совершенно неуместным, но оттого не менее острым удовлетворением.
В карете нас окутала та особенная тишина, которая всегда предшествовала нашим словесным дуэлям и с каждым разом становилась всё более густой и напряжённой, точно воздух перед грозой, когда ещё не слышно грома, но всё живое уже чувствует его приближение. Я сидела напротив мужа и разглядывала его лицо в плывущем свете уличных фонарей: резкие скулы, упрямый подбородок, плотно сжатые губы и лёгкая тень под глазами, говорившая о недосыпе красноречивее любых признаний. Он смотрел в сторону, старательно игнорируя мой взгляд, но я знала он чувствует его с той же остротой, с какой я ощущала напряжение, волнами исходившее от него и заполнявшее собой всё пространство. Выждав ровно столько, чтобы молчание начало звенеть, я заговорила первой, и мой голос прозвучал нарочито легкомысленно:
-Знаете, Ваша светлость, я давеча подсчитала на досуге: за всё время нашего с вами знакомства вы ни разу не попытались меня придушить, несмотря на всю ту неприязнь, которую вы ко мне питаете и которую не устаёте подчёркивать. Это, признаться, впечатляет. Я всё гадаю, в чём тут дело. Неужели боитесь испачкать манжеты?
Седрик медленно повернул голову, и в полумраке его глаза показались мне почти чёрными. Голос его прозвучал негромко, но каждое слово было отчеканено с той сдерживаемой яростью, которая стала его привычным состоянием в моём присутствии.
-Вы нарываетесь, Аннабелль. С методичностью, которая заслуживала бы лучшего применения.
-Вовсе нет. Я провожу исследование. Муж, который на словах презирает жену, но на деле не причиняет ей вреда,очень редкий феномен, достойный изучения. Может быть, вы тайный филантроп? Или ждёте подходящей лунной фазы?
-Я жду,-произнёс он, подаваясь вперёд одним стремительным движением, которое мгновенно сократило расстояние между нами до нескольких дюймов,-когда вы перестанете ломать эту комедию. Сегодня вы неестественно веселы, и это, поверьте моему опыту, дурной знак.
Я ощутила запах сандала и горьковатого можжевельника, смешанный с едва уловимым ароматом кожи сидений, и на мгновение у меня перехватило дыхание,но не от страха, которого я почти не испытывала, а от его близости, от того, как часто бьётся жилка у него на виске и как напряжены плечи под безупречным сукном фрака. Но я не отшатнулась и не отвела взгляда, потому что знала: именно этой реакции он от меня и ждёт, именно так, вероятно, вела себя прежняя Аннабелль, а я не собиралась доставлять ему этого удовольствия.
-Я всего лишь пытаюсь наслаждаться жизнью,-сказала я ровно, хотя сердце колотилось у самого горла.-Говорят, она коротка, а в моём положении это утверждение приобретает особенно убедительное звучание.
Седрик резко выдохнул и откинулся на спинку сиденья, и несколько долгих мгновений молча смотрел на меня так, словно решал сложнейшую задачу, в которой все переменные отказывались сходиться. Затем отвернулся к окну, и остаток пути мы провели в молчании - задумчивом, почти осязаемом, наполненном какими-то его собственными выводами, которыми он пока не спешил делиться.
Бал в особняке леди Уинтерборн встретил нас морем свечей, отражавшихся в высоких зеркалах и хрустальных подвесках люстр, и тяжёлым ароматом лилий, таким густым, что он почти заглушал запах духов и нагретого воска. Мы вошли под руку, и я сразу ощутила, как по залу пробежала волна любопытства: герцог Хартфорд и его скандальная супруга явились вместе, и это, судя по лицам гостей, это было событием сезона. Седрик склонился к моему уху, и его тёплое дыхание коснулось моей щеки.
-Улыбайтесь, дорогая. Сегодня вы счастливая герцогиня, воплощение супружеской безмятежности. Постарайтесь не выходить из роли.
-Не извольте беспокоиться,-ответила я, не разжимая губ и продолжая улыбаться.-Эта роль самая лёгкая в моём репертуаре, особенно после нескольких недель ежедневных репетиций.
Седрик едва слышно скрипнул зубами, и этот звук доставил мне совершенно неуместное, почти неприличное удовольствие. Мы двинулись сквозь толпу, и начался тот странный спектакль, в котором мы оба участвовали с полной самоотдачей. Он играл заботливого супруга с таким мастерством, что пару раз я сама едва не забыла, что это лишь искусная ширма, за которой скрываются взаимные подозрения и целая паутина старых обид. Его рука касалась моего локтя с нежностью, которой там не было и в помине, он наклонялся ко мне, нашёптывая ничего не значащие любезности, и со стороны мы, должно быть, выглядели той самой образцовой парой, о которой пишут в романах.
Позже мы танцевали вальс. Седрик пригласил меня с ледяной учтивостью, но, едва его рука легла на мою талию, я поняла, что снова пропала. Он вёл безупречно, однако в каждом его движении чувствовалось напряжение, и я ловила себя на том, что замечаю детали, которых замечать не следовало: крошечный шрам над левой бровью, лёгкую небритость, проступившую к вечеру, и то, как его взгляд то и дело возвращался к моему лицу, словно он искал в нём ответ на давний, мучительный вопрос.
