-Мы можем молчать с достоинством,-поправил он.

Леди Кавендиш и в самом деле почти не вмешивалась в беседу, хотя несколько раз я ловила на себе её внимательный взгляд, и она отворачивалась, едва я поднимала глаза. Мортимер сидел рядом с матерью, шутил с полковником и ни разу не обратился ко мне иначе, чем это принято между родственниками. Мне это показалось подозрительнее любого флирта: человек, который весь вечер следит за каждым своим словом, как правило, чего-то опасается.

После обеда гости перешли в гостиную. Полковник тут же увёл Седрика к камину и принялся при помощи кочерги показывать, как стояла французская артиллерия. Седрик бросил на меня взгляд, обещавший расплату, а я ответила ему самой невинной улыбкой.

-Кузина,-услышала я за спиной и обернулась. Мортимер стоял рядом.-Не желаете посмотреть семейную галерею? Матушка говорила, что вы ни разу не видели портрета тётушки Элизабет, матери Седрика.

-С удовольствием,-ответила я.

Галерея была длинной и полутёмной, свечи горели лишь в нескольких настенных бра. Дверь в гостиную мы оставили открытой, оттуда доносился голос полковника, а у лестницы стоял лакей. Это меня успокоило. Обещания я не давала, но и просьбу мужа нарушала лишь наполовину, а упускать случай поговорить с Мортимером мне не хотелось.

Портрет висел в самом конце. С полотна смотрела женщина лет тридцати в светлом платье, с тёмными волосами и серо-зелёными глазами, которые невозможно было не узнать. Она улыбалась так, словно её только что рассмешили, и улыбка эта была настолько живой, что мне стало немного грустно.

-У Седрика её глаза,-сказала я.

-Только глаза,-отозвался Мортимер.-Улыбаться он так и не научился. Она ушла слишком рано.

Он немного помолчал, а потом повернулся ко мне, и в его лице не осталось прежней беспечности.

-Аннабель, вы ведь ничего не помните? Не только болезнь, а вообще ничего?

Сердце у меня застучало чаще, но я постаралась ответить спокойно, как отвечала и Седрику.

-Горячка унесла многое, Мортимер. Но если вы хотите что-то сказать мне, говорите прямо.

-Хорошо, скажу прямо,-он понизил голос.-Вы должны мне четыре тысячи фунтов.

-Четыре тысячи?

-За два года. Сначала вы просили понемногу, на платья или на карточные долги, потом всё больше. Седрик и его поверенные не должны были об этом знать, и вы умоляли меня молчать. Я заложил часть родового серебра, а матушка до сих пор не знает, куда оно пропало. Бриллианты и веер, которые вы носили, куплены на моё имя, и ювелиры требуют платежа. Вы обещали вернуть всё, как только разберётесь с одним делом.

-С каким?

-Этого вы не сказали. Но в последние недели перед болезнью вы были напуганы, не раздражены и не капризны, как обычно, а именно напуганы. Вы получали письма и сжигали их, не дочитав. А однажды обмолвились: «Кто-то из прошлого Седрика знает больше, чем должен, и скоро придёт за расплатой». Больше мне ничего узнать не удалось.

Я стояла перед портретом и пыталась разобраться в услышанном. Расписки из ювелирных лавок, которые Элинор выдала за улики против Мортимера, оказались следами его мягкосердечия. Прежняя Аннабель умела просить, а он не умел отказывать.

-Почему вы молчали? Почему не пришли к Седрику?

-Потому что вы просили. И потому что я надеялся, что вы вернёте долг и всё забудется,-он невесело усмехнулся.-Теперь вы совсем другая, и я не знаю, чего ждать. Денег я не требую. Я лишь хочу, чтобы вы знали: я вам не враг, что бы вам ни говорили.

-Мортимер,-сказала я,-в последнее время о вас ходит слишком много слухов. Вы это чувствуете?

-Чувствую.

-Тогда будьте осмотрительны.

-Аннабель,-раздалось от двери, и мы оба обернулись.

Седрик стоял на пороге галереи. Лицо его оставалось спокойным, но трость он сжимал так крепко, что это было заметно даже в полумраке.

-Полковник желает проститься с вами,-произнёс он.-Ему не терпится рассказать про Бадахос.

Всю дорогу домой мы ехали молча, и заговорить первой я не решилась. Седрик смотрел в окно кареты, и лишь когда мы свернули на нашу улицу, сказал негромко:

-Я полагал, что мы поняли друг друга.

-Мы ни о чём не договаривались, милорд. Вы попросили, я промолчала, а молчание ещё не согласие.

-Тогда считайте это приказом.

-Приказы хороши для солдат и лакеев,-ответила я, и голос мой прозвучал суше, чем мне хотелось.-Если вы будете приказывать, мне придётся нарушать, и мы снова окажемся врагами. Вас это устроит?

Он повернулся ко мне. Свет уличного фонаря скользнул по стеклу, и я увидела, что гнева в его лице нет, а есть нечто похожее на растерянность.

-Нет,-сказал он.-Не устроит.

Карета остановилась у подъезда. Он вышел первым, но руки мне не подал. Я спустилась сама, и мы молча прошли через холл к лестнице.

В библиотеке горел камин, и Молли, судя по всему, перед уходом успела разложить книги по стопкам и подписать карточки, потому что в комнате царил идеальный порядок. Седрик прошёл к огню и встал, опираясь рукой о мраморную полку, в той самой позе, в какой я увидела его в первое утро. От этого воспоминания мне стало одновременно тепло и тревожно.

-Расскажите мне всё, что он сказал,-произнёс Седрик, не оборачиваясь.

Я рассказала без утайки, но с оговоркой, которую сочла необходимой: всё это я знаю лишь со слов Мортимера и подтвердить ничего не могу. По его словам, я два года занимала у него деньги, и набралось четыре тысячи фунтов. Он заложил часть родового серебра, а бриллианты и рубиновый веер, которые я носила, куплены на его имя и до сих пор не оплачены. В последние недели перед болезнью я получала письма и сжигала их, а однажды обмолвилась, что кто-то из прошлого Седрика знает больше, чем должен. Седрик слушал молча, и лишь по тому, как напряглись его плечи, я понимала, что каждое слово достигает цели.

-Два года,-произнёс он наконец.-Два года вы брали деньги у моего кузена и ни разу не пришли ко мне. А он молчал и закладывал серебро, вместо того чтобы сказать мне хоть слово. Не знаю, кого из вас мне хочется упрекнуть сильнее.

-Я не помню ни одной из этих сумм,-сказала я.-Ни расписок, ни разговоров. Я передаю вам то, что услышала, и не прошу верить в это больше, чем вы поверили бы любому другому свидетелю. Но ювелиры подтвердят или опровергнут его слова, и это можно проверить.

-Не помните,-повторил он, и в голосе его прозвучало что-то среднее между усмешкой и горечью.-Вы так удобно ничего не помните, Аннабель. Не помните долгов, не помните врагов, не помните, что мы с вами два года не разговаривали за одним столом. Зато без запинки замечаете подлог быстрее моего поверенного, ориентируетесь в моём доме лучше меня самого и находите общий язык с горничной, которую прежняя хозяйка не замечала. Я спрашиваю себя, кто вы, и не нахожу ответа.

-А вы искали его в нотариальных печатях?-я шагнула к нему, чувствуя, что слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать.-С первого дня вы не верите ни одному моему слову, но вчера сели со мной разбирать бумаги, потому что больше вам было не с кем. Сегодня вы сердитесь, что я выслушала единственного человека в вашей семье, который сказал мне хоть что-то прямо. Определитесь, милорд. Вам нужна покорная жена или союзница, которая умеет думать?

-Мне нужна…-он оборвал себя и шагнул ко мне вплотную.

Теперь я чувствовала тепло, исходившее от него, и знакомый запах сандала. Он смотрел на меня сверху вниз, и дыхание у него было частым и неровным.

-Мне нужна ты,-проговорил он тихо.-Не та женщина, которую я знал, а ты, кем бы ты ни была. Я сойду с ума от того, что не знаю, кто ты, и ещё сильнее от того, что мне это безразлично.

Я не успела ответить. Его ладонь легла мне на щёку, пальцы медленно скользнули к затылку, и он меня поцеловал. Это не был вежливый поцелуй мужа, исполняющего долг, и не был он поцелуем рассерженного человека, который хочет заставить собеседницу замолчать. Седрик целовал меня так, словно искал ответ на вопрос, который не решался задать вслух, и я ответила ему, забыв и о бумагах, и о Мортимере, и о том, что мне давно следовало остановиться.