-В таком случае,-сказала я, глядя ему прямо в глаза,-нам придётся проводить вместе гораздо больше времени, не так ли? Ведь только так вы сможете удовлетворить своё любопытство.

Его взгляд на мгновение вспыхнул чем-то похожим на ярость, а затем на удивление. Он явно не ожидал от меня подобной дерзости. Прежняя Аннабелль, скорее всего, разразилась бы гневной тирадой или слезами. Я же ответила ему с холодной, спокойной улыбкой, которая, как я надеялась, не показалась ему насмешкой.

-Что ж,-наконец произнёс Седрик, и голос его прозвучал сдержанно и жёстко,-значит, вы предоставите мне такую возможность. Сегодня, у леди Уинтерборн, вы будете рядом со мной весь вечер. И если я замечу хотя бы тень фальши, хотя бы намёк на то, что вы играете очередную партию, я сделаю всё, чтобы вы пожалели о том дне, когда проснулись в моём доме.

Последние слова он произнёс с особенным нажимом, и у меня внутри что-то дрогнуло. «Проснулись в моём доме». Не «вернулись к жизни», не «выздоровели». Он будто знал, что та, кого он знал прежде, действительно исчезла. Но, разумеется, не мог и предположить истинной причины.

-Я запомню ваше предупреждение,- ответила я, не опуская головы.-А теперь, если позволите, я пойду готовиться к визиту. Время не ждёт.

Я повернулась, чтобы уйти, но его голос остановил меня у самой двери.

-Аннабелль.

Я замерла, не оборачиваясь.

-Что бы вы ни задумали, -медленно проговорил Седрик, и в его тоне мне послышалось нечто, похожее на усталость,-помните: моему терпению есть предел. И если вы думаете, что случившейся с вами «несчастный случай» избавил вас от ответственности за прошлое, то глубоко заблуждаетесь.

Я ничего не ответила. Лишь спустя несколько мгновений услышала, как он резко выдохнул и отошёл обратно к камину. Я вышла в коридор, тихо прикрыв за собой тяжёлую дверь, и только там позволила себе перевести дыхание.

Коридор был пуст. Со стен взирали портреты герцогов и герцогинь минувших столетий, застывшие, надменные, чужие. Я медленно пошла в сторону лестницы, чувствуя, как гулко бьётся сердце. Слова Седрика не столько ранили меня, сколько подтверждали то, о чём я и без того догадывалась: мой супруг был уверен, что я всего лишь притворяюсь. И в то же время его мучило любопытство. Моя перемена выбила его из колеи, и он не знал, как с этим быть. Ненависть, смешанная с недоверием, вот что я читала в его взглядах. Но опаснее всего было то, что именно он мог оказаться тем, кто однажды уже попытался меня убить. А если не он, то кто-то из тех, кто окружал нас обоих. Тот, кто до сих пор оставался в тени.

Поднявшись к себе, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В комнате было тихо, только дождь всё так же барабанил по стеклу. Я подошла к туалетному столику и взяла в руки маленький серебряный флакон, который обнаружила ещё в первую неделю, в потайном ящичке, спрятанном за рядом безделушек. Никто из прислуги о нём не знал. Внутри ещё хранилось несколько капель густой, желтоватой жидкости, и запах - сладкий, удушливый, до отвращения знакомый, тотчас ударил мне в нос. Тот самый аромат, что я помнила из своего последнего мгновения «до пробуждения». И я не сомневалась: это было орудие убийства.

Я быстро спрятала флакон обратно и опустилась на стул. За окном сгущались сумерки, и в доме зажигали первые свечи. Через несколько часов мне предстояло войти в гостиную, полную людей, которые либо ненавидели меня, либо боялись, либо откровенно желали моей смерти. И первым среди них, возможно, был тот, кто ждал меня сейчас внизу, чтобы вести под руку в свет.

Но я не могла позволить себе отступить. Я должна была понять, кто и почему пытался убить Аннабелль. Потому что, пока этот человек на свободе, моя жизнь не стоила и ломаного гроша. А ещё потому, что где-то в глубине души, вопреки всему, мне хотелось доказать Седрику Уэнтворту, что он ошибается на мой счёт.

Вот только я ещё не знала, что плата за это доказательство может оказаться куда выше, чем я была готова заплатить.

Портреты героев

.

Когда я начинала готовиться к балу, то всякий раз ловила себя на мысли, что это занятие требует не меньшей сосредоточенности, чем перевод сложного юридического договора с одного языка на другой, с той лишь разницей, что ценой ошибки здесь была не потеря работы, а потеря репутации, которая в этом мире ценилась, кажется, выше самой жизни. За три недели, прошедшие с того утра, когда я открыла глаза в чужой спальне под бордовым балдахином, я успела немного привыкнуть к новому телу, к новому имени и к новой роли, хотя последняя по-прежнему сидела на мне как платье, перешитое на скорую руку: вроде бы и по фигуре, но где-то отчаянно жмёт, а где-то предательски топорщится.

В прошлой жизни меня звали Аня, я работала секретарём-переводчиком в московской юридической фирме и знала об Англии эпохи Регентства ровно столько, сколько можно почерпнуть из любовных романов в мягких обложках, прочитанных от скуки долгими зимними вечерами. Я переводила контракты с английского , пила растворимый кофе и искренне полагала, что моя жизнь скучна и предсказуема, пока один человек, которому я имела глупость доверять, не доказал мне обратное. Это был коллега, с которым мы работали над одним крупным проектом, и когда выяснилось, что конфиденциальный перевод оказался в руках конкурентов, он сумел выставить всё таким образом, будто именно я передала документы на сторону. Его слова против моих, пара подделанных писем, одна неосторожно брошенная фраза, которую он ловко обратил против меня, и я потеряла всё: работу, репутацию и веру в то, что справедливость вообще существует за пределами книжных страниц. С тех пор я дала себе слово, что никогда больше не стану пешкой в чужой игре, и вот теперь, стоя перед зеркалом в теле герцогини Хартфорд, я понимала, что судьба, кажется, решила проверить моё обещание на прочность самым изощрённым из возможных способов.

Первое, что я сделала, немного оправившись от потрясения, это изучила гардероб прежней Аннабелль, и данное предприятие оказалось отдельным приключением, достойным пера какого-нибудь сатирика. Платья из лилового атласа, расшитые золотом, соседствовали с алыми перьями и бриллиантами такой величины, что их вполне можно было использовать в качестве дверных ручек. Веер из розовых страусовых перьев, усыпанный мелкими рубинами, занимал отдельную шкатулку из красного дерева и, по моим примерным подсчётам, стоил больше, чем годовая аренда приличной квартиры в центре Москвы. Я долго держала его в руках, пытаясь вообразить, с каким выражением лица Аннабелль им обмахивалась на балах. Скорей всего, с видом завоевательницы, которая только что аннексировала соседнее королевство и теперь выбирает, с кого бы потребовать контрибуцию. Всё в её нарядах кричало о статусе и о деньгах, но при этом было начисто лишено чувства меры и того тихого достоинства, которое не нуждается в крикливых подтверждениях. И, как ни странно, именно это показалось мне первой настоящей зацепкой: женщина, которая так отчаянно пытается быть замеченной, либо очень одинока, либо очень напугана, а возможно, и то и другое одновременно.

Я предпочла иной подход, более созвучный моему собственному характеру. Портниха, вызванная через две недели моего вынужденного заточения, поначалу смотрела на меня с откровенной опаской, очевидно, ожидала очередного заказа на платье с золотым шитьём и шлейфом длиной в несколько ярдов, но, когда я попросила перешить пять нарядов в тёмно-синюю и серебряную гамму и безжалостно убрать все рюши и оборки, она едва не выронила сантиметр, но благоразумно промолчала. Деньги герцога Хартфорда, впрочем, быстро примирили её с моим новым вкусом, и сегодняшнее платье цвета индиго было лучшим результатом нашего молчаливого сотрудничества. Гладкий шёлк мягко облегал фигуру, серебряная кайма по подолу поблёскивала при каждом движении, а единственным украшением служила нитка лунного камня, холодно мерцавшая в свете свечей. Я посмотрела на своё отражение и впервые за долгое время осталась довольна: эта женщина хотя бы выглядела как человек, способный принимать собственные решения, а не как витрина ювелирной лавки на Кузнецком мосту.