-Вы мне льстите,-я улыбнулась и откусила тост.-Но если серьёзно, что же так увлекло ваши мысли? Надеюсь, не моя скромная персона?

Он помолчал, и я заметила, как тень пробежала по его лицу. Мимолётная, почти неуловимая, но достаточно заметная для того, кто научился следить за каждым его движением.

-Сегодня годовщина смерти моей матери,-сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, лишённый привычной иронии.-Восемнадцать лет. Я всегда провожу этот день в размышлениях. Это своего рода традиция.

Я замерла, не донеся чашку до рта. Такого признания я не ожидала. За три недели нашего вынужденного сосуществования Седрик ни разу не говорил со мной о чём-то личном, если не считать язвительных замечаний о моём поведении. И вот теперь он сидел напротив и говорил о матери так, словно мы были не врагами, а просто двумя людьми, которым выпало делить одно утро и один стол.

-Мне жаль,-сказала я тихо, и на этот раз в моём голосе не было ни иронии, ни насмешки.-Я не знала.

-Откуда бы вам знать,-ответил он, и в его тоне мне послышалась скорее констатация факта, чем упрёк.-Мы никогда не говорили об этом. Мы вообще ни о чём не говорили, если честно.

-Что ж,-я отставила чашку,-возможно, пришло время начать. Говорить, я имею в виду. Не о погоде и не о балах, а о чём-то настоящем. Хотя бы изредка. Хотя бы по утрам, когда дождь за окном располагает к откровенности.

Седрик посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось сомнение, смешанное с чем-то похожим на благодарность.

-Вы странная женщина, Аннабелль,- произнёс он наконец.-Ещё вчера вы язвили так, что мне хотелось выйти вон, а сегодня сидите и говорите о настоящих вещах так, будто мы с вами старые друзья.

-Может быть, мы просто слишком долго были врагами,-предположила я, пожимая плечами.-А это, знаете ли, утомляет. Даже самую воинственную натуру.

Он не ответил, только наконец взял чашку с остывшим кофе и сделал глоток. Мы просидели в молчании ещё несколько минут, не в тягостном, а скорее задумчивом, после чего я поднялась и, пожелав Седрику хорошего дня, вышла.

Остаток утра я провела в библиотеке. Эта комната по-прежнему была моим убежищем, единственным местом в доме, где я могла дышать полной грудью и не чувствовать на себе чужих взглядов. Я взяла с полки первый попавшийся томик, кажется, что-то из античной истории, но читать не стала. Вместо этого я сидела на диване у камина, смотрела на огонь и думала о том, что только что произошло за завтраком.

Седрик впервые заговорил со мной не как с противником, а как с человеком. Пусть всего на несколько минут, пусть по случайному стечению обстоятельств, но это случилось, и я не знала, что с этим делать. Моя стратегия - холодная вежливость с оттенком иронии - давала трещину, потому что я сама больше не верила в неё до конца. Мне не было всё равно. Мне было совсем не всё равно, и это пугало меня сильнее, чем перспектива новой ссоры.

Я просидела в библиотеке до тех пор, пока часы не пробили полдень. Затем поднялась, поправила платье и направилась к себе, чтобы подготовиться к визиту к леди Кавендиш. Проходя по коридору, я услышала голоса из кабинета Седрика, он с кем-то разговаривал, и по обрывкам фраз я поняла, что беседа касается каких-то деловых вопросов. Я не стала прислушиваться и прошла мимо, думая о том, что вечером нас ждёт ещё один совместный выход в свет. И я не знала, что будет труднее: выдержать его холодность или его неожиданную, такую непривычную искренность.

В доме было тихо. Дождь всё так же стучал по стёклам, а портреты на стенах всё так же смотрели на меня с молчаливым, ничего не выражающим достоинством. Я поднималась по лестнице и думала о том, что восемнадцать лет это слишком долгий срок, чтобы носить в себе горе и ни с кем его не делить. И о том, что, возможно, мой муж вовсе не был ледяной статуей, какой привык казаться. Возможно, он был просто человеком, который слишком давно не позволял себе быть уязвимым. И это открытие, как ни странно, не обрадовало меня, а встревожило. Потому что понять врага - значит сделать первый шаг к тому, чтобы перестать считать его врагом. А я пока не была готова к такому повороту.

Я дошла до своей комнаты и уже взялась за ручку двери, собираясь позвонить Дженни и начать приготовления к визиту, как вдруг услышала торопливые шаги за спиной. Обернувшись, я увидела саму Дженни, раскрасневшуюся, запыхавшуюся, с выражением лица, которое ясно говорило: случилось нечто из ряда вон выходящее.

-Миледи,- выдохнула она, приседая,-его светлость просит вас немедленно спуститься в малую гостиную. Леди Кавендиш и мистер Мортимер Уэнтворт только что прибыли.

Я замерла. Леди Кавендиш. Мортимер Уэнтворт. Имена были мне знакомы, я слышала их от слуг, видела на конвертах, которые приносили Седрику, но лица, стоявшие за этими именами, оставались для меня пустотой. Я знала только то, что леди Кавендиш доводилась Седрику тётей, сестрой его покойной матери, а Мортимер был её сыном и, следовательно, кузеном моего мужа. И ещё я знала, что прежняя Аннабелль была с ними знакома, причём довольно близко, а это означало, что мне предстояло играть роль, не имея ни малейшего представления о том, как именно эта роль выглядит.

-Передай его светлости, что я сейчас спущусь,- сказала я, отпуская ручку двери.

Дженни исчезла, а я на мгновение задержалась в коридоре, собираясь с мыслями. Итак, родственники. Те, кто знал прежнюю Аннабелль и, вероятно, имел о ней вполне определённое мнение. Те, кто мог заметить перемену в ней, а точнее во мне, и задаться вопросом, отчего герцогиня Хартфорд вдруг стала вести себя иначе. Мне нужно было быть осторожной, очень осторожной, и при этом не выдать своего неведения. Я поправила брошь, расправила плечи и начала спускаться по лестнице с тем спокойным выражением лица, которое успело стать моей визитной карточкой.

В малую гостиную я вошла без стука (всё же это был мой дом, и незваные гости, пусть даже и родственники, не могли лишить меня этого права). Седрик, как и следовало ожидать, стоял у камина в своей излюбленной позе - одна рука покоилась на мраморной полке, а его лицо казалось непроницаемо. При моём появлении он чуть выпрямился, и в его глазах промелькнуло нечто, что я не успела расшифровать - не то облегчение, не то тревога.

-Аннабелль,-произнёс он, делая шаг навстречу,-прошу прощения, что нарушил твои планы. Тётя и кузен заехали без предупреждения.

-Я уже слышала,-ответила я и перевела взгляд на гостей.

Леди Кавендиш сидела в кресле у камина, прямая, как натянутая струна, с той особой величественной осанкой, которая свойственна женщинам, привыкшим повелевать. Ей было около шестидесяти, её седые волосы были уложены в высокую причёску под кружевным чепцом, а голубые глаза смотрели на меня с цепким, оценивающим вниманием, от которого мне сразу захотелось проверить, всё ли в порядке с моим платьем. Одета она была в тёмно-лиловый шёлк, и на её груди поблёскивала брошь с крупным аметистом, единственная уступка украшениям, которую она себе позволила.

Рядом с ней, в кресле у окна, расположился молодой человек, в котором я без труда угадала Мортимера Уэнтворта. Ему было на вид лет двадцать семь или восемь, у него были светлые волосы, уложенные по моде, и приятное, открытое лицо, которое располагало к себе с первого взгляда. Возможно, именно поэтому я сразу почувствовала к нему лёгкое, совершенно иррациональное недоверие. Одет он был в тёмно-коричневый сюртук, сидевший на нём с той небрежной элегантностью, какая доступна только тем, кто не испытывает недостатка в средствах и не придаёт им большого значения. При виде меня он поднялся и отвесил поклон, не слишком глубокий, но достаточно учтивый, чтобы не упрекнуть его в фамильярности.

-Кузина Аннабелль,- произнёс он, выпрямляясь, и в его голосе прозвучало искреннее, как мне показалось, участие.-Вы не представляете, как мы рады видеть вас в добром здравии. Когда до нас дошли слухи о вашей болезни, матушка места себе не находила. Мы бы приехали раньше, но Седрик уверил нас, что вы поправляетесь и не нуждаетесь в сиделках.