- Почему она решила обвинить именно вас? - спросила я однажды вечером.

Седрик долго молчал.

- Думаю, потому что была уверена: я не стану возражать слишком настойчиво, если правда угрожает её репутации. Она знала, что я чувствовал ответственность за неё после смерти Чарльза. И знала, насколько плохо складывался мой брак.

- Она рассчитывала, что вы будете защищать её даже от самого себя.

- Да.

Я посмотрела на него. Он стоял у окна, за которым начинался ранний зимний вечер, и казался старше, чем в день нашего первого знакомства. Не из-за усталости, а потому, что впервые позволил себе увидеть собственные ошибки без привычного оправдания.

- Вы больше не обязаны защищать её, - сказала я.

- Знаю. Но мне придётся жить с мыслью, что я защищал её слишком долго.

Вскоре Беккет нашёл и последнее письмо прежней Аннабелль. Оно оказалось у миссис Мерсер: экономка спрятала его, опасаясь, что у герцогини отберут бумаги. Письмо было написано сэром Чарльзом за несколько дней до смерти. Он сообщал, что намерен обратиться к нотариусу, потому что обнаружил распоряжения, которых не подписывал, и опасается, что его болезнь используют для окончательного захвата управления имуществом. Он не называл Элинор убийцей, но прямо выражал недоверие к её объяснениям.

Я долго держала письмо в руках. Оно не возвращало Аннабелль жизнь, но подтверждало, что её страхи были не выдумкой ревнивой женщины. Она увидела опасность, когда почти все остальные предпочли отвернуться.

- Я хочу, чтобы это письмо сохранили вместе с её дневником, - сказала я Седрику. - Не как свидетельство скандала. Как память о том, что она пыталась поступить правильно.

Он кивнул.

- Так и будет.

Когда дело дошло до суда, мы не присутствовали на каждом заседании. Я давала показания о найденном флаконе, чае и письмах, тщательно отделяя собственные наблюдения от догадок. Седрик рассказал о визите к сэру Чарльзу, деньгах и распоряжениях в ночь болезни Аннабелль. Его допрашивали неприятно и подробно. Я сидела неподалёку и видела, как трудно ему отвечать, но он ни разу не попытался скрыть то, что выставляло его в дурном свете.

Элинор держалась спокойно почти до конца. Она утверждала, что Гарриет действовала без её ведома, что платежи относились к хозяйственным поручениям, а письма истолкованы неверно. Однако показания свидетелей о поддельных документах, попытках запугать миссис Мерсер и использовании ливреи Хартфордов постепенно разрушили её объяснения. Особенно важным стало признание Гарриет: в обмен на рассмотрение собственной участи она сообщила, что Элинор знала о намерении подмешать опасное средство в питьё сэра Чарльза и затем приказала повторить подобный способ против Аннабелль, когда та начала собирать письма.

Я не могла знать, насколько искренне Гарриет раскаивалась. Возможно, она просто пыталась спасти себя. Но её рассказ совпал с записями о платежах, свидетельствами Бриггса и словами доктора Роули. Впервые у обвинения появилась связная картина двух смертей и последующих попыток скрыть следы.

Элинор признали виновной в убийстве мужа и покушениях на жизнь герцогини. Для суда Аннабелль пережила тяжёлую болезнь, а затем ещё одно покушение, и я не пыталась объяснить судьям то, чего не понимала сама. Приговор был суров. Спустя несколько месяцев мне сообщили, что он приведён в исполнение. Я не испытала радости. Смерть Элинор не могла вернуть ни сэра Чарльза, ни Аннабелль, ни годы, в течение которых Седрик жил рядом с человеком, использовавшим его доверие.

Гарриет также предстала перед судом за собственные действия. Томаса и Бриггса судили отдельно, с учётом того, что было доказано об их осведомлённости. Патрик получил письменное подтверждение, что письмо от его имени было поддельным. Мортимер, которого подозревали в денежных махинациях, вернул серебро, оказавшееся у него по сомнительной сделке, и перестал появляться в нашем доме. Леди Кавендиш однажды приехала ко мне без предупреждения, долго рассматривала узор на чайной чашке и наконец произнесла:

- Я была к вам несправедлива, Аннабелль.

Я едва не уронила блюдце.

- Тётушка, вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

Она поджала губы.

- Не злоупотребляйте моментом. Я не намерена повторять это дважды.

- Тогда я постараюсь запомнить каждое слово.

Леди Кавендиш посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась.

- Вы действительно изменились.

- Надеюсь, не к худшему.

- К моему крайнему неудовольствию, пожалуй, к лучшему.

После её отъезда я долго смеялась, а затем вдруг расплакалась. Напряжение последних месяцев, страх, бессонные ночи и постоянная необходимость быть смелой наконец нашли выход. Седрик обнаружил меня в гостиной, где я сидела с платком в руках, и молча опустился рядом.

- Всё закончилось, - сказал он.

- Для нас, возможно. Для Аннабелль - нет. Она так и не узнает, что ей поверили.

Седрик обнял меня.

- Я знаю. Но мы можем сделать так, чтобы её не забыли.

Мы решили передать часть средств на помощь служанкам, оставшимся без места и защиты, и устроить небольшую библиотеку для работников поместья. Я понимала, что эти поступки не исправят прошлого. Но они хотя бы не позволят нам превратить его в красивую историю, которую приятно вспоминать, забывая о тех, кому было больно.

Вечером Седрик попросил меня выйти с ним в сад. Дождь наконец прекратился, воздух был холоден, а дорожки блестели под светом фонарей. Он остановился возле оранжереи и посмотрел на меня с непривычной серьёзностью.

- Теперь, когда всё закончилось, нам нужно поговорить о нас.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

- Милорд, неужели вы собираетесь снова предложить мне соблюдать какие-нибудь правила?

- На этот раз я хотел бы спросить, готовы ли вы сами установить их.

Он взял мою руку.

- Вы говорили, что в вашем мире люди могут выбирать, с кем остаться. Я не знаю, сможете ли вы когда-нибудь вернуться туда. Но если выбор у вас есть, я хочу, чтобы вы сделали его свободно. Не потому, что носите имя моей жены. Не потому, что так принято. И не потому, что вам некуда идти.

Я молчала. Он продолжил:

- Я полюбил вас, Анна. И, если вы позволите, хотел бы начать наш брак заново. Без прежней жестокости, без лжи и без права считать ваше согласие чем-то само собой разумеющимся.

Я посмотрела на него и поняла, что всё это время боялась именно таких слов. Пока мы расследовали преступления, у нас была общая цель, за которой можно было скрыть чувства. Теперь прятаться было не за чем.

- Вы выбрали для признания весьма холодный вечер, - сказала я, чувствуя, как дрожит голос.

Седрик улыбнулся.

- Если хотите, я повторю его у камина.

- Нет. Боюсь, тогда я не смогу сослаться на погоду, если расплачусь.

Он осторожно коснулся моей щеки.

- Это не ответ.

- Я знаю.

Я поднялась на носки и поцеловала его сама. Седрик ответил не сразу, словно не решался поверить, что я действительно этого хочу, а затем обнял меня с такой бережностью, что у меня защипало глаза.

- Это тоже не вполне ответ, - прошептал он, когда мы отстранились.

- В таком случае, милорд, вам придётся немного подождать. Я намерена произнести его как следует.

Я всегда полагала, что после счастливого признания в любви жизнь должна хотя бы ненадолго сделаться простой. В моём прежнем мире романы обычно заканчивались на поцелуе, оставляя читателям приятную возможность вообразить, будто герои никогда больше не спорят из-за завтрака, забытых писем и непрошеных советов родственников. Однако на следующее утро после нашего разговора в саду Седрик попытался распорядиться, чтобы я не выходила из дома без сопровождения, и я поняла, что настоящая семейная жизнь только начинается.

- Мы ведь договорились, - сказала я, остановившись возле его кресла.

- О чём именно? За последние месяцы мы заключили столько соглашений, что я подумываю поручить Беккету вести отдельную книгу.