-Молли,-сказала я как можно спокойнее, закрывая за собой дверь, чтобы нас никто не услышал.-Я не стану на вас сердиться, что бы вы ни сказали, и обещаю, что никто не узнает о нашем разговоре. Но вы ведь писали мне записку три дня назад?

Девочка вскинула на меня огромные испуганные глаза, и по тому, как мелко задрожали её мокрые руки, я поняла, что угадала. Почерк в записке был мелкий и убористый, такой, каким пишут те, кто учился грамоте тайком по вечерам и экономит каждую строчку бумаги.

-Простите, миледи,-прошептала она.-Я не смела сказать прямо. За мной следят. Томас, второй лакей, всё время расспрашивает, о чём я говорила с вами и что вы велели передать. Я думала, что он просто любопытный, а потом увидела, как он отдаёт кому-то мои слова на заднем дворе.

-Кому?

-Не знаю, миледи. Какому-то мальчишке с улицы. Тот убежал.

Я запомнила это обстоятельство, поскольку оно доказывало, что в доме у нашего врага есть собственные глаза, и мне следовало отнестись к ним со всей серьёзностью. Но сейчас меня занимало другое, и я осторожно спросила Молли о той ночи.

Она рассказывала путано, то и дело теряя нить и замолкая, и мне приходилось терпеливо подводить её к главному одним тихим вопросом за другим. В ту ночь, около одиннадцати вечера, она несла наверх горячее молоко для старой леди, которая в то время гостила в доме, и на чёрной лестнице услышала голоса. Один был голосом Патрика, вторую собеседницу она не узнала. Женщина стояла в тени, закутанная в тёмный плащ с капюшоном, и говорила негромко, но очень отчётливо, так, словно привыкла к тому, что её слушают с первого слова. Патрик отвечал ей почти шёпотом и повторял, что «так они не договаривались». Женщина передала ему кошелёк, тяжёлый, судя по звуку, а потом повернулась и ушла через садовую дверь.

-Вы видели её лицо?-спросила я.

-Нет, миледи. Только руку, когда она протянула кошелёк. На ней была светлая перчатка. И от неё исходил запах…-Молли запнулась и поморщилась, словно запах вернулся к ней прямо сейчас.- Приторный, миледи. Сладкий-сладкий, как в церкви на Пасху, когда лилии стоят.

У меня пересохло во рту. Тот самый запах, который я помнила из последних секунд перед пробуждением, тот, от которого перехватывало горло. Я постаралась ничем не выдать волнения и спросила очень ровно:

-А куда она пошла потом?

-Через сад, к калитке на Парк-лейн. Там её ждала наёмная карета, миледи, с зелёным фонарём над козлами. Я смотрела из окна кладовой. Фонарь был такой странный, весь зелёный, я раньше таких не видела.

-Вы очень мне помогли, Молли,- сказала я и взяла её за влажные холодные руки.-Теперь слушайте внимательно. С сегодняшнего дня вы больше не горничная в прачечной. Вы будете помогать мне разбирать бумаги и книги в библиотеке, потому что я нуждаюсь в человеке, который умеет писать и не боится думать. Дженни скажет миссис Хоскинс, что я поручила вам вести каталог. Это даст вам повод оставаться рядом со мной, а Томасу не даст повода расспрашивать вас по углам.

Молли заплакала от облегчения, и я потратила ещё некоторое время, чтобы её успокоить и убедить, что никто не обвинит её в предательстве.

Седрик вернулся к обеду и выслушал мой рассказ молча, стоя у камина со сжатыми кулаками. Я передала ему всё, что узнала: и про Патрика, который не умел писать, и про женщину в плаще, и про карету с зелёным фонарём. Не рассказала я только про запах, потому что объяснить, откуда мне знаком этот запах, не могла, не раскрыв того, что раскрывать пока не собиралась. Когда я закончила, он долго не произносил ни слова.

-Вы пошли в прачечную одна,-сказал он наконец.

— Я пошла в прачечную с экономкой, которая стояла за дверью, и с кочергой, которую взяла с собой на всякий случай,-спокойно ответила я.-Не вижу причин для недовольства, если это недовольство.

-Вы знали, что в доме есть человек, который доносит о каждом вашем шаге. Томас мог стоять за той же дверью.

-Томас в это время чистил серебро в буфетной, и миссис Хоскинс лично убедилась в этом, прежде чем меня пропустить. Вы отлично воспитали слуг, Седрик. Они боятся вас так, что не позволят себе лишнего шага ни в одну сторону.

-Это не смешно, Аннабель.

-Я и не смеюсь,- сказала я, и он замолчал, потому что заметил, что я говорю серьёзно.-Мне тоже было страшно, если вам интересно. Но девочка рискнула собой, чтобы предупредить меня, и я не могла просто сделать вид, будто ничего не произошло.

Седрик отвернулся к огню, и несколько минут в кабинете слышалось только потрескивание поленьев. Затем он глубоко вздохнул и тихо произнёс:

-Мне нужно привыкнуть к тому, что вы не пугаетесь там, где следовало бы. И к тому, что мне самому гораздо страшнее, чем вам, потому что я знаю, что именно вы пытаетесь распутать.

-Тогда держитесь рядом,-предложила я. -Это единственное средство от страха, которое я знаю.

Он повернулся и посмотрел на меня тем долгим взглядом, который я уже начинала узнавать с первого мгновения, и в уголках его губ появилась усталая улыбка.

-Хорошо,-согласился Седрик.-А теперь вот что. Если в Лондоне есть извозчик, который красит фонарь в зелёный цвет, я хочу знать его имя до завтрашнего вечера. И ещё мне нужно знать, кто писал письмо, которое лежит в нашей книге о дымоходах, если сам Патрик не мог этого сделать.

Седрик вернулся к полудню. Я сидела в библиотеке за длинным столом, где мы с Молли раскладывали книги для каталога, и услышала в коридоре его шаги прежде, чем открылась дверь. Он вошёл, отряхивая с плаща дождевые капли, и Молли поспешно поднялась с места, задев локтем чернильницу. Я кивнула ей, чтобы она возвращалась к работе в дальнем углу, а сама подошла к мужу.

-Ну что?-спросила я негромко.

-Нотариус Пембрук принял меня сразу,-ответил Седрик.-Я показал ему копии договоров, не называя имён, и он вспыхнул от возмущения. По его словам, он ни разу не заверял этих бумаг. В июне он лечился на водах в Бате, а печать на договорах, при всей старательности подделки, всё же неверна: у настоящей отколот краешек, а на копии он цел.

-Значит, договоры подложные.

-Договоры да. Расписки из ювелирных лавок могут оказаться подлинными, поэтому я послал человека к мистеру Ранделлу, и к вечеру он обещал дать ответ. Карету с зелёным фонарём я тоже нашёл. Она принадлежит конюшне некоего Берка на Маунт-стрит, но кучер, возивший в ту ночь неизвестную даму, уехал три дня назад в Брайтон к больной сестре и вернётся в пятницу.

-Выходит, до пятницы мы ничего не узнаем,-вздохнула я.

-Зато сегодня узнаем что-нибудь другое,-Седрик слегка улыбнулся.-Тётя прислала приглашение на обед. Там будет полковник Дейл, старый друг семьи, глухой на левое ухо и неудержимо разговорчивый на правое.

-Вы хотите, чтобы я поехала?

-Хочу, чтобы вы были рядом со мной. И попрошу вас об одном: не оставайтесь сегодня с Мортимером наедине.

-Вы боитесь, что он меня съест?-спросила я.

-Боюсь, что вы выслушаете его с интересом,-ответил Седрик.-С вашей проницательностью это может оказаться опаснее любого флирта.

Я промолчала. Обещаний я не давала, а у меня уже сложилось собственное мнение о Мортимере, и мне хотелось его проверить.

Дом леди Кавендиш на Гросвенор-сквер оказался просторным, прохладным и обставленным с безукоризненным вкусом. Шаги на мраморной лестнице отдавались гулким эхом, а со стен на гостей глядели портреты предков, одинаково строгие и недовольные. Обед подавали в большой столовой, при множестве свечей. Полковник Дейл, грузный старик с седыми бакенбардами и багровым лицом, сидел напротив меня и с первых минут завладел разговором, рассказывая о походе на Пиренеях с таким воодушевлением, что остальным оставалось лишь кивать.

-Он повторяет это при каждой встрече,-шепнул мне Седрик, наклонившись так, будто просил передать соль.-Через полчаса он доберётся до осады Бадахоса, и тётя уже не вставит ни слова.

-Тогда мы можем разговаривать свободно.