-Вы сегодня особенно очаровательны,- произнёс он негромко, когда мы сделали очередной круг.-Это подозрительно. Признавайтесь, что вы задумали?

-Я всего лишь решила, что быть любезной в конечном счёте выгоднее, чем быть скандальной,-ответила я, не отводя взгляда.-Меньше усилий, больше пользы. Вам ли не знать, что скандалы обходятся недёшево, а я в последнее время сделалась поразительно бережливой.

-Вот как? И что же заставило вас пересмотреть финансовую политику?

-Вы, милорд. Ваше общество настолько дорогое удовольствие, что на скандалы теперь не остаётся ни средств, ни душевных сил.

Седрик хмыкнул и ничего не ответил, но я заметила, как дрогнул уголок его губ, и поняла, что этот раунд остался за мной.

Когда мы возвращались домой, в карете снова воцарилось молчание, но теперь оно было иного свойства - раскалённое, звенящее от невысказанных слов. Мой муж сидел напротив и смотрел на меня в упор, не пытаясь больше скрывать напряжения, и в его серо-зелёных глазах читалось что-то такое, отчего у меня перехватывало дыхание и кровь приливала к щекам. Он не заговаривал, и я молчала, чувствуя, как воздух между нами накаляется с каждой минутой.

-Знаете, что я думаю?-произнёс он наконец, и его голос прозвучал низко, почти хрипло.-Сегодня вы превзошли себя. Сама любезность, сама невинность. Я даже на мгновение, на одно короткое, глупое мгновение,я почти вам поверил.

-Почти поверили это прогресс,-ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно, хотя сердце колотилось так, что его биение, казалось, можно было услышать даже сквозь шум колёс.-Для человека, который долгое время считал меня исчадием ада, ваше «почти» звучит почти как признание в любви.

Он подался вперёд - резко, одним неуловимым движением, и вдруг оказался так близко, что я увидела, как расширены его зрачки и как часто он дышит. Его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на губах, всего на секунду, но эта секунда растянулась для меня в вечность. А затем он так же резко отстранился и с силой стукнул тростью в потолок кареты.

-Остановите,-приказал он кучеру, и в его голосе прозвучало нечто такое, отчего у меня по спине пробежал холодок.-Дальше я пойду пешком.

Он распахнул дверцу, не дожидаясь, пока карета полностью остановится, и холодный ночной воздух ворвался внутрь, принеся с собой запах прелой листвы и мокрого камня. Я хотела что-то сказать, сама не знаю, что именно: колкость, прощание, вопрос, но слова застряли у меня в горле. Седрик на мгновение задержался, обернувшись через плечо, и бросил на меня взгляд, в котором ярость мешалась с чем-то, чему я всё ещё боялась дать название, а затем вышел в темноту и захлопнул за собой дверцу.

Карета тронулась, увозя меня прочь от того места, где он исчез, и я осталась одна в полумраке среди смятой обивки и его забытой трости, которая сиротливо прислонилась к дверце. Моё сердце всё ещё колотилось у самого горла, а губы всё ещё помнили его взгляд. Жадный, растерянный, полный того самого чувства, в котором он, возможно, и сам не решился бы признаться. Могущественный герцог, владелец поместий и вершитель судеб, человек, перед которым трепетал весь лондонский свет, сбежал не от женщины, которую он якобы ненавидел, а от той, к которой его тянуло вопреки воле, вопреки рассудку и вопреки всем причинам, по которым ему следовало бы держаться от неё как можно дальше. И я не знала, что пугало меня больше: его ярость, к которой я почти привыкла, или его желание, которое я только что увидела в его глазах и которое теперь не давало мне покоя.

Утро пришло в Лондон серое и мокрое, из тех, что заставляют даже самых деятельных обитателей столицы отложить дела и остаться под одеялом до полудня. Я не была деятельной, по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывали в это слово светские дамы, но и валяться в постели не собиралась. Слишком многое требовало моего внимания, и первым в этом списке, как ни странно, был человек, спавший в противоположном крыле дома. Человек, чьё имя я носила и чьё общество доставляло мне то же удовольствие, что и прогулка по тонкому льду: холодно, опасно, но необъяснимо захватывающе.

Я села в постели, откинула тяжёлое одеяло и подошла к окну. За мокрым стеклом простирался сад - аккуратные газоны, голые платаны и тщательно подстриженные кусты, терявшиеся в пелене дождя. Где-то там, за оградой, катили по булыжной мостовой первые экипажи, а в особняке напротив уже зажигали свечи в окнах верхнего этажа. Лондон просыпался, и мне тоже пора было начинать свой день. Я потянулась к колокольчику.

Дженни, как всегда, явилась бесшумно и так же бесшумно принялась за работу. Она помогла мне облачиться в платье темно-зеленого цвета, одно из тех, что были перешиты по моему вкусу из прежних нарядов Аннабелль, и уложила волосы в простой узел, перевитый серой лентой. Я отказалась от украшений, если не считать тонкой серебряной броши в виде дубового листа, которую отыскала на прошлой неделе в дальнем ящике шкатулки. Брошь была скромной и явно немодной, но в ней чувствовалась какая-то спокойная основательность, созвучная моему нынешнему состоянию.

-Его светлость уже завтракает? - спросила я, оправляя манжеты.

-Да, миледи,-Дженни присела в книксене.-В малой столовой.

Я спустилась по лестнице медленно, наслаждаясь той редкой тишиной, что царила в доме по утрам. Никто не сновал, не шептался по углам, не бросал на меня испуганных взглядов. Только портреты на стенах молчаливо следили за мной, но к их обществу я уже почти привыкла. Более того, начинала находить в нём даже некоторое утешение: у мёртвых герцогов и герцогинь было по крайней мере одно достоинство - они не могли заговорить и высказать всё, что думают о новой хозяйке дома.

В малой столовой меня ждал Седрик. Но не так, как обычно. Он сидел не с газетой, а просто откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, за которым моросил всё тот же бесконечный дождь. Перед ним стояла нетронутая чашка кофе, и по тому, как рассеянно он вертел в пальцах серебряную ложку, я поняла: мысли его витали где-то далеко. Это было так неожиданно - застать его не за чтением, не за бумагами, а в состоянии задумчивости, почти мечтательности, что я на мгновение замерла на пороге. Он не заметил моего появления, и я позволила себе несколько лишних секунд просто смотреть на него: на резкую линию скул, на чуть нахмуренный лоб, на пальцы, которые рассеянно поворачивали ложку то в одну, то в другую сторону.

Затем я взяла себя в руки и вошла.

-Доброе утро, ваша светлость,- произнесла я, занимая своё место и наливая чай.-Сегодня вы без газеты. Я начинаю тревожиться. Неужели парламент распустили, а меня забыли предупредить?

Он моргнул, словно только сейчас заметил моё присутствие, и перевёл взгляд от окна на меня.

Его серо-зелёные глаза были рассеянны, но уже через мгновение в них проявилась та знакомая насторожённость, с которой он неизменно встречал каждое моё появление.

-Доброе утро,-ответил он, игнорируя мою реплику.-Я просто задумался.

-Задумались?-я приподняла бровь и взяла тост.-За завтраком? Это на вас не похоже. Обычно вы смотрите в газету с таким видом, будто перед вами докладная записка от командующего армией, а не колонка светских сплетен.

-Светские сплетни меня мало интересуют,-заметил он, берясь за кофейник.-В отличие от некоторых.

-О, не скромничайте,-я намазала тост маслом и поднесла его ко рту.-Я заметила, с каким вниманием вы изучаете раздел о помолвках. Возможно, присматриваете себе новую герцогиню на случай, если я вдруг решу отравиться несвежими устрицами?

Седрик наконец отложил ложку и посмотрел на меня в упор. В его взгляде читалась не злость, а скорее усталое любопытство человека, который пытается понять, шутят с ним или готовят ловушку, и уже не уверен, что способен отличить одно от другого.

-Если бы вы решили отравиться устрицами,-произнёс он медленно,-вы бы непременно обвинили в этом меня. И, зная вашу изобретательность, я не сомневаюсь, что общество вам бы поверило.