Седрик взял у меня бумагу и посмотрел на дату, потом потянулся к альманаху, провёл пальцем по строке и медленно откинулся на спинку стула.

-Нотариус не принимает клиентов в воскресенье,-произнёс он.-Ни один из тех, кого я знаю, а тем более человек, который заверяет сделки с землёй. Вы заметили это за пять минут, а я просматривал эти листы с одним желанием найти в них вину Мортимера.

-Вам мешало желание, а мне ничто не мешало.

-Аннабель,-сказал он негромко и очень спокойно.-Женщина, которую я знал два года, не отличила бы вексель от меню. Откуда это?

Я ожидала вопроса и всё же на мгновение почувствовала, как похолодели пальцы. Но ответ у меня был заготовлен давно, и я произнесла его так же ровно, как он задал свой.

-Это всё из-за болезни, милорд. Я уже говорила, что она заставила меня пересмотреть многое. Видимо, горячка прояснила мне голову, а три недели в постели оставили слишком много времени для чтения. Вы можете счесть это подозрительным, и я вас не осуждаю. Но согласитесь, что сегодня эта перемена пошла на пользу вашему кузену.

Седрик ничего не ответил. Он смотрел на меня долго, и я выдержала этот взгляд, хотя мне стоило некоторого усилия не отвести глаз.

-Я запомню ваш ответ, дорогая,-сказал он наконец, возвращаясь к бумагам.-И, возможно, вернусь к нему позже.

-Не сомневаюсь,-отозвалась я.-Вы ничего не забываете. Это ваша главная добродетель.

Уголок его рта дрогнул, но он промолчал, и я взяла письмо Патрика. Оно занимало половину листа, написано было размашисто и гладко, и в нём говорилось о «деле», которое «сделано», и о «результате, оказавшемся не тем, на который рассчитывали». Слог показался мне слишком гладким для лакея, но я прекрасно понимала, что не знаю, чему и как учат слуг в этом веке, поэтому вслух сказала только это.

-Слог слишком хорош для слуги. Но слуги бывают разные. Нужно спросить в доме, умел ли он вообще писать.

-Спросим,-согласился Седрик и протянул руку.-Дайте-ка сюда письмо.

Он поднёс листок к свече и некоторое время рассматривал бумагу на просвет.

-Здесь имеется водяной знак,-сказал он.-Маленькая корона и две буквы. Такую бумагу изготавливает один из стационеров в Дорсете.

-В Дорсете,- повторила я. Это название я слышала совсем недавно, и именно в связи с Элинор.

-Да,-Седрик опустил письмо.-Но Мортимер каждую осень ездит туда на охоту, а моя тётя уже лет двадцать заказывает там бумагу для писем. Эта улика одинаково указывает на обоих, а значит, не доказывает ничего.

-Тогда нам не хватает одного обстоятельства,-сказала я.-Мы не знаем, откуда эти бумаги взялись у Элинор. Она ответила, что получила их от человека, который хочет правды, но это не ответ. Это отговорка.

-Элинор никогда не лжёт,-произнёс Седрик, и я заметила, что он ответил слишком быстро.-Она просто умалчивает о том, о чём предпочитает не говорить.А это бывает куда хуже.

-Тогда мы спросим её, когда придёт время. Но не сейчас. Если мы начнём задавать вопросы слишком рано, она поймёт, что мы сомневаемся, а тётя с Мортимером поймут, что мы что-то знаем.

-Согласен,-он собрал бумаги в стопку.-Пока для всех троих мы остаёмся людьми, которые ничего не заметили.

Оставалось решить, где спрятать папку. Седрик предложил замуровать её в стену кабинета, и я с сомнением заметила, что он, должно быть, начитался готических романов. Подумав, я подошла к высокому стеллажу и достала тяжёлый том трактата об архитектуре английских усадеб, тот самый, с которого начались мои первые недели в этом доме.

-Кладите сюда, между глав о кровлях и о дымоходах. Эту книгу не откроет никто в доме, включая вас.

-Я вообще-то знаком с архитектурой собственного дома,-оскорблённо заметил он.

-Но не с главой о дымоходах. Признайтесь честно.

Седрик заглянул в оглавление и вздохнул.

-Признаюсь,-сказал он и опустил папку между страницами.

К ужину мы вышли вместе. Я переоделась в тёмно-синее платье, и Седрик, придерживая для меня дверь столовой, заметил небрежно, глядя куда-то поверх моей головы:

-Сегодня вы не в зелёном.

-Вы велели не надевать серое, милорд, а о синем речи не шло. А я привыкла буквально исполнять ваши приказы.

-Я учту это на будущее,-сказал он, отодвигая для меня стул.-Постараюсь выражаться точнее.

Разговор за ужином касался исключительно слуг и того, кому из них можно доверять, но я ловила себя на том, что слушаю не столько слова, сколько интонацию, с которой они произносились. Она была теплее, чем неделю назад. И это беспокоило меня гораздо больше, чем любая нотариальная печать, потому что человек, который запомнил мой ответ о горячке и обещал к нему вернуться, был вполне способен выполнить своё обещание.

Утром, пока Седрик уехал к своему поверенному, чтобы осторожно выяснить, кто именно заверял сделки мистера Бэйли, я занялась тем, чем в моей прежней жизни занималась не раз: учётом. Предлог был безупречный. Я сообщила экономке, что намерена привести в порядок бельевую и кладовую, поскольку герцогине Хартфорд надлежит знать, чем именно владеет её дом, и миссис Хоскинс, полная сдержанная женщина лет пятидесяти, побледнела так, словно я объявила о ревизии, которая закончится увольнением половины прислуги.

-Миледи, всё в полном порядке,- проговорила она, стискивая связку ключей у пояса.-Прежняя хозяйка никогда не…

-Прежняя хозяйка многого не делала, миссис Хоскинс, и я, вероятно, буду делать многое из того, чего она не делала,-мягко ответила я.-Не тревожьтесь. Я не собираюсь никого наказывать. Мне просто хочется узнать, сколько в доме простыней и кто за них отвечает.

Мы провели в бельевой около часа, и за это время я успела убедиться, что хозяйственная книга миссис Хоскинс ведётся образцово, круглым, ровным и очень разборчивым почерком, не имевшим ни малейшего сходства с торопливым мелким почерком анонимной записки в моём кармане. Это окончательно успокоило мою совесть, потому что подозревать экономку мне хотелось меньше всего. Я перелистала книгу и осторожно спросила:

-А Патрик, тот лакей, что у нас служил, значился в вашей книге? Меня интересует, когда именно он оставил место. И ещё, умел ли он читать и писать?

Миссис Хоскинс удивлённо подняла брови.

-Писать, миледи? Он едва умел расписываться. Когда получал жалованье, выводил своё имя по буквам, как ребёнок, и всякий раз просил меня не смотреть. Я думала, он стыдится, и никогда не торопила его.

Я задумчиво провела пальцем по краю страницы. Письмо, которое лежало сейчас в трактате об архитектуре между главами о кровлях и дымоходах, было написано размашисто, гладко и грамотно. Человек, подписывавшийся с таким трудом, не мог его сочинить. Значит, письмо написал кто-то другой, и Патрик об этом, скорее всего, даже не знал.

-Благодарю вас,-сказала я.-Это очень важно. Теперь скажите, пожалуйста, когда он ушёл?

Экономка замерла, глядя на страницу, и несколько мгновений молчала.

-Его светлость не велел говорить об этом, миледи,-произнесла она наконец.-Но я не думаю, что он имел в виду вас.

—Я тоже не думаю,-согласилась я.-Говорите, пожалуйста.

-Патрик ушёл в ночь, когда с вами случилась беда,-сказала она совсем тихо.-Не после неё, миледи, а именно в ту самую ночь. Я заметила, что его кровать пуста, часа в три, когда поднялась на крики Дженни. Он забрал только свой плащ. Сундук с вещами остался, и жалованье за квартал тоже лежит нетронутым в ящике моего стола.

Письмо Патрика, согласно Элинор, было датировано двумя днями после моего пробуждения, и в нём говорилось о «деле», которое «сделано». Человек, который оставил жалованье и сундук, вряд ли собирался писать благодарственные письма хозяйке, а скорее спешил скрыться, как только мог.

-А кто в ту ночь не спал, кроме вас и Дженни?-спросила я.-Мне нужны все, кто мог что-то слышать или видеть. Не для суда, миссис Хоскинс. Для моего собственного спокойствия.

Экономка помедлила и призналась, что в тот вечер на кухне допоздна оставалась вторая горничная, Молли, девочка восемнадцати лет, которая последние две недели ходила тихая и бледная, но не рассказывала никому, что её тревожит. Молли нашлась в прачечной, где она, стоя над корытом, с остервенением отжимала простыню. Увидев меня, она уронила её в воду и попятилась к стене.