Седрик некоторое время размешивал кофе, хотя сахар в чашку не положил.

- Я попросил Беккета проверить прислугу, работавшую в доме ещё до вашего замужества. Особенно тех, кто впоследствии перешёл к леди Вудвилл.

- Вы подозреваете Элинор?

- Я подозреваю всякого, кто мог знать о поддельных документах и о наших попытках их проверить. Пока это не обвинение.

Он произнёс последние слова с такой осторожностью, что я поняла: имя Элинор причиняло ему неудобство не только как возможная улика. Он давно знал её, доверял ей в годы, когда не доверял почти никому, и теперь вынужден был допускать мысль, что именно она могла стоять за происходящим. Я не стала торопить его с выводами.

После завтрака мы поднялись в мою гостиную. Дженни принесла шкатулку и по моей просьбе вышла, предупредив, что будет в соседней комнате. Седрик остановился у окна, а я открыла потайной ящик и достала серебряный флакон, украшенный крошечными листьями вокруг крышки.

- Вот, - сказала я. - Он лежал здесь, когда я впервые стала разбирать свои вещи.

Седрик взял флакон за горлышко и повертел в пальцах.

- Я никогда его не видел.

- Мне тоже не удалось вспомнить, откуда он взялся. Тогда я решила, что это просто духи. Но запах оказался неприятным, и я убрала его обратно.

Он посмотрел на меня поверх флакона.

- Почему вы не сказали об этом вчера?

- Вчера я вспомнила о нём только вечером. И, если быть совершенно откровенной, не знала, как объяснить, почему хранила его столько времени.

- Попробуйте объяснить сейчас.

Я села в кресло возле камина и сложила руки на коленях. В этом вопросе было столько справедливости, что отшутиться не получалось.

- Когда я очнулась после болезни, я почти ничего не понимала. Вы были уверены, что я что-то скрываю, ваши родственники ждали от меня новых неприятностей, а слуги боялись лишний раз заговорить. Мне казалось разумнее сначала разобраться самой, прежде чем показывать кому-либо странные находки.

- В том числе мне.

- Особенно вам, - призналась я. - Вы тогда не производили впечатления человека, который спокойно выслушивает объяснения.

Он опустил взгляд на флакон, и я приготовилась к вспышке раздражения. Однако Седрик лишь поставил находку на стол.

- Справедливое замечание, - сказал он наконец. - Мне оно не нравится, но оспаривать его я не стану.

- Вы меня удивляете, милорд.

- Не привыкайте.

Он позвонил и распорядился, чтобы флакон доставили доктору Фенвику вместе с запиской. Содержимое следовало сравнить с тем, что осталось во вчерашней чашке, а сам предмет сохранить в неприкосновенности. Я спросила, сможет ли врач определить, действительно ли в обеих жидкостях содержалось одно и то же вещество.

- Он обещал привлечь аптекаря, которому доверяет, - ответил Седрик. - Но вчера прямо сказал, что одного запаха недостаточно для вывода. Я предпочту получить осторожный ответ, а не уверенную догадку.

- В таком случае мы впервые за утро совершенно согласны.

- Запомните этот день. Полагаю, подобное случается нечасто.

Я собиралась ответить, но взгляд мой упал на ларец из розового дерева, который Дженни оставила на комоде. На его крышке красовалась золотая монограмма, а в нижнем углу была едва заметна трещина. Я вспомнила слова горничной о расшатанной петле.

- Седрик, прежде чем вы уйдёте, посмотрите, пожалуйста, на это.

Он приблизился. Я открыла ларец. Внутри лежали коробочки с пудрой, старые шпильки, несколько ленточек и маленькие ножницы. На первый взгляд ничего необычного. Но когда я подняла крышку до упора, она заметно наклонилась влево.

- Дженни говорит, что я никому не позволяла чинить петлю, - объяснила я. - И меня удивляет, что крышка такая тяжёлая. Здесь почти нет украшений, а она весит больше самого ларца.

- Возможно, дерево толще, чем кажется.

- Возможно. Но тогда почему обивка отходит именно возле петли?

Седрик наклонился, осторожно коснулся края зелёного шёлка и нахмурился. Под тканью прощупывалась узкая деревянная планка, закреплённая не гвоздями, а чем-то вроде крошечного поворотного крючка.

- Нож для писем, - попросил он.

Я подала его с торжеством человека, чьи подозрения только что получили поддержку. Седрик приподнял планку, и под ней обнаружилась неглубокая полость. Внутри лежал свёрток, перевязанный выцветшей голубой лентой, и небольшая тетрадь в тёмной кожаной обложке.

Несколько мгновений мы оба молчали.

- Признаюсь, - произнёс наконец Седрик, - теперь я гораздо меньше склонен считать ваше любопытство недостатком.

- Не спешите с выводами. Вы ещё не видели, сколько беспорядка я способна устроить ради ответа на один вопрос.

Он извлёк свёрток и положил его на стол. Я потянулась за тетрадью, но вдруг почувствовала такое волнение, что пришлось остановиться. Всё это время прежняя хозяйка тела представлялась мне женщиной, оставившей после себя множество долгов, обид и неудобных воспоминаний. А теперь передо мной лежало то, что она намеренно спрятала от чужих глаз.

На первой странице неровным, уверенным почерком было написано: «Если со мной что-нибудь случится, не верьте, будто я ничего не замечала».

Я прочла эти слова вслух. Седрик подошёл ближе, однако не взял тетрадь.

- Продолжайте, - сказал он.

- Здесь может быть что-то личное.

- Тогда я подожду, пока вы решите, чем хотите поделиться.

Я взглянула на него с удивлением. Ещё недавно он непременно потребовал бы прочесть каждую строчку немедленно, ссылаясь на опасность и собственное право знать всё, что происходит в его доме. Сейчас он стоял рядом и предоставлял выбор мне, и именно поэтому я не захотела ничего скрывать.

Мы перенесли бумаги в библиотеку. Седрик попросил, чтобы нас не беспокоили до обеда, а я расположилась за большим столом и стала читать. Первые страницы оказались настолько личными, что мне хотелось закрыть тетрадь. Прежняя Аннабелль жаловалась на скуку, на леди Кавендиш, которая находила недостаток в каждом её платье, на холодность мужа и на собственное бессилие заставить его хотя бы раз поговорить с ней без раздражения. Иногда записи были злые и несправедливые, иногда смешные, а порой такие несчастные, что я испытывала стыд за лёгкость, с какой прежде осуждала эту женщину.

«Я купила новый веер, - прочла я в одной из записей. - Он стоил слишком дорого, и я знала это, когда платила. Но Седрик даже не посмотрел на него. Мортимер сказал, что вещь великолепная, и я смеялась громче, чем следовало. Мне отвратительно, что я способна радоваться вниманию человека, которого сама не уважаю».

Я не подняла глаз. Седрик сидел напротив и рассматривал конверты, но по тому, как неподвижно он держал один из них, я поняла, что он слышал каждое слово.

- Вы не обязаны читать это мне, - произнёс он.

- Знаю. Но мне кажется, мы оба слишком долго судили о прошлом по чужим рассказам.

Он ничего не ответил, и я продолжила.

В середине тетради записи изменились. Между упоминаниями о приёмах и новых платьях появилось имя миссис Мерсер, бывшей экономки сэра Чарльза Вудвилла, покойного мужа Элинор. Она дважды пыталась добиться встречи с Седриком, но её не приняли. Тогда она обратилась к герцогине, сообщив, что смерть сэра Чарльза показалась ей подозрительной. Его лечащий врач, доктор Роули, предупреждал об опасности лекарств, которые кто-то приносил больному без его ведома. После похорон часть бумаг сэра Чарльза исчезла, а сама миссис Мерсер лишилась места.

Я вынула из свёртка первое письмо. Бумага пожелтела на сгибах, но почерк оставался разборчивым. Доктор Роули просил сэра Чарльза прекратить приём неизвестной настойки и настоятельно рекомендовал не принимать ничего, что не было приготовлено по его собственному назначению. Во втором письме сэр Чарльз обращался к поверенному с просьбой подготовить изменения в завещании: он обнаружил недостачу в счетах поместья и собирался ограничить доступ супруги к некоторым средствам до выяснения обстоятельств.