Я улыбнулась в темноту и заснула.

Дни, что последовали за тем вечером, слились в моей памяти в одно протяжное, серое полотно, когда от рассвета и до ночи неутомимо стучали топоры, скрипели тёсла, перекликались голоса, когда даже сны мои сделались похожи на работу. Сначала я ещё пыталась считать — третьего дня мы доделали верх западной стены, четвёртого дня залатали окраинный бок частокола, выходящий к ручью, на пятый день Хальдрим распорядился вырыть от внутренних ворот узкий ров и набить его кольями… Потом я считать перестала. Стало ясно, что времени у нас остаётся совсем мало, и что мы должны успеть в оставшийся срок ровно столько, сколько сумеем, не теряя ни секунды даром.

На западной башне закончили перекладывать настил — тот самый, который едва не похоронил под собой меня и Хальдрима. Хальдрим стоял внизу, упёршись руками в бока, и долго, в молчании, смотрел вверх, на новые, светлые ещё доски. Я подошла и встала рядом. Он коротко покосился на меня и сказал негромко:

— Готово. Скоро Урхен придёт за ответом. И увидит это. Если уже не увидел.

Я не ответила ему ничего. Мы постояли так, плечом к плечу, ещё долго, наблюдая, как стремительно гаснет за крайними крышами Тундгарда зимнее небо, и как над посёлком одна за другой загораются звёзды.

— Гайлина, — наконец сказал Хальдрим, не глядя на меня, — собери людей.

— Зачем?

— Будем праздновать.

Я медленно повернула к нему голову.

— Праздновать что, Хальдрим?

— Всё. — Он коротко, без улыбки, усмехнулся. — Что живы. Что стены стоят. Что нас ещё не похоронили. Если завтра придётся умирать — пусть сегодня люди хотя бы повеселяться.

И в эту минуту я подумала, что у меня перед глазами как раз и стоит тот самый правитель, в которого я когда-то у затухающего костра у святилища пыталась уговорить Хальдрима поверить. И что Фрейвид Стормольф, если он сейчас откуда бы то ни было смотри на нас, должен быь, очень гордиться своим сыном.

***

К вечеру следующего дня большой пиршественный зал был так полон, как в первый день празднества Зимних Ночей. Прислуги в доме осталось мало — после той ночи мы не досчитались доброй половины людей, и среди погибших была бедная Фелира, поэтому хлопотала и сама Тельмира, грузная, темнобровая, с тем своим тяжёлым взглядом, который я с некоторых пор за ней замечала, но не могла понять до конца. Она распоряжалась на кухне громовым своим голосом, гоняла Ладвиру с большими блюдами, гоняла Настир с кувшинами, и сама неутомимо поставляла на длинный стол одно горячее блюдо за другим. Жареная оленина, дымящаяся над тарелками. Печёные репы, политые тёмным маслом и медом. Лепёшки, сложенные тёплыми горками. Котлы с густым варевом из бобов и солёной свинины. И — самое главное в этот вечер — рога и кувшины с хмельным мёдом, которого Хальдрим распорядился не жалеть.

Большой очаг пылал вовсю, и малые очаги по углам зала также тлели жарко и весело. Нордары толпились возле них, протягивая к огню широкие, грубые ладони. Дым тянулся вверх и уходил в открытые в потолке отдушины. По стенам, на грубо тесаных полках, мерно горели сальные светильники, и от их света всё в зале — лица, рога, мечи на стенах, толстые перекрестные балки — делалось золотистым, тёплым и каким-то совсем не воинским.

Я сидела по правую руку от Хальдрима, на почётном месте. На мне было простое тёмно-зелёное шерстяное платье, без украшений, без пояса с золотыми накладками, какие здесь полагались жене конунга на больших пирах. Однако я решила, что сегодня вечером не хочу никакой помпезности. Сегодня всё должно быть легко и по-домашнему. Поэтому надела самое простое, что у меня было, и впервые с того дня, как меня привезли в Нордхальм, чувствовала себя в этом доме совсем своей.

Хальдрим сидел рядом — в рубахе цвета некрашеного льна, поверх которой была накинута тёмная безрукавка с серебряными пряжками; повязка на плече скрывалась под одеждой, и о ней знала, кажется, только я одна. Он коротко, не глядя на меня, отдавал распоряжения — то Торстену, то одному из своих ближних, то Тельмире через зал, — и каждое его слово принимали с той готовностью, с какой принимают слова уже не «арвинга», как когда-то называли его, а настоящего конунга. И я опять заметила про себя, как быстро он научился говорить так, словно всю жизнь только тем и занимался.

Рагнильда сидела дальше по столу, со своей стороны, в полном глубоком трауре — чёрная накидка, чёрный плат, тёмный передник без всякой вышивки. Лицо её казалось высохшим. Она ничего не ела, только маленькими глотками пила тёплое разбавленное вино и время от времени гладила прижавшегося к её боку Улафа по светлой макушке. Мальчик, впрочем, к моему облегчению, выглядел оживлённее, чем все эти последние дни. Он, кажется, понимал больше, чем казалось взрослым, и в общем гуле зала, в общем тепле, в общем запахе еды и хмельного мёда находил утешение, которого не находил у скорбящей матери. Один раз он украдкой потянулся под стол — туда, где, свернувшись большой белой подушкой у моих ног, лежал Исульф, — и осторожно тронул волка пальцем. Исульф приоткрыл один жёлтый глаз и снова смежил его, признавая мальчика за своего.

Брегард сидел далеко — на той стороне, что отводилась людям его дружины. И вот его, признаться, я как будто не узнавала. После того бурного совета, на котором он откровенно встал против решения брата, я ожидала, что Брегард будет хмур, отстранён, всем своим видом давая понять, что не передумал и что мира между ним и Хальдримом снова пролегла чёрная полоса. Но Брегард в этот вечер был совсем другой. Он громко, на весь стол, перекидывался шутками со своими людьми, басовито хохотал, тянулся через головы за вторым и третьим рогом, заливался хмельным мёдом так, словно никаких разногласий между ним и конунгом никогда и не было. И только однажды, когда наши с ним взгляды случайно пересеклись через весь зал, я невольно вздрогнула: глаза у Брегарда, при всей его весёлости, оставались совершенно трезвыми и очень внимательными. Я тут же поспешила отвернуться и не показать виду, что заметила.

Тельмира с тяжёлым ушатом проплыла мимо нашего стола, кратко, без поклона, поставила перед Хальдримом блюдо с печёной форелью, и тут же двинулась дальше, по своим заботам. Я заметила, что она нигде в этот вечер не задерживалась, что, впрочем неудивительно с учётом того, как много у неё было чтобы хоть на минуту посидеть на лавке, а ещё, что глаза её, как и глаза её сына, при всей суете оставались очень спокойными и очень собранными.

Виндис тоже была в зале. Она сидела с той стороны, где привычно собирались женщины старших родов, — рядом с Рагнильдой, но чуть поодаль. На ней было ярко-синее платье с тонкой вышивкой по вороту, красные волосы её были заплетены и убраны под маленький жемчужный венчик. Она пила, смеялась, кокетничала с обоими своими соседями — оба, помнится, были женаты, — и время от времени бросала через стол быстрый взгляд в нашу с Хальдримом сторону. Я не могла понять, чего в этих взглядах было больше — старой обиды или нового, остро отточенного намерения. Но, признаться, я не слишком напрягалась, потому что в этот вечер мне совсем не хотелось забивать себе голову Виндис.

Хальдрим в который раз встал со своего места, поднял рог и громко произнёс:

— За Нордхальм, братья! За наш Север! Не уступим врагу и не подчинимся! Смело пойдём в бой! И покажем Урхену Свиртейну, чем мы платим наглецам! Пусть об этом сложат свои песни барды! Пусть славят имена нордаров в веках — нашу доблесть и честь! С нами Верховный!

— За Нордхальм! За Север! За Верховного! — дружно поддержали его речь соплеменники.

— Слава нашему конунгу Хальдриму! — закричал кто-то. И десятки голосов немедленно слились в общий радостный гул: — Слава Хальдриму! Слава Хальдриму!

Так шло какое-то время, и в зале становилось всё громче, всё жарче и веселее. Нордары пировали в той особой, северной, неудержимой манере, в какой умеют веселиться, кажется, только они. Один из мужчин у дальнего очага вдруг затянул низким, гудящим голосом старинную балладу о морских походах. Ему сразу подхватили двое, потом четверо, потом, кажется, всё мужчины в зале. Кто-то застучал кулаком в такт по столу; кто-то стал отбивать ритм рогом по доске. Старая нордарская песня покатилась по большому залу, как могучая волна, и я смотрела на лица этих людей — обветренных, в шрамах, с глубокими складками у глаз, — и думала, что эти лица сейчас на моей памяти улыбались впервые с того страшного священного вечера. И это значит, что Хальдрим поднял боевой дух людей, как и хотел.