И в эту самую минуту с восточной башни, с самой высокой её точки, где над всем посёлком стоял маленький Бьёрн с почти израсходованным колчаном, раздался крик.

— Корабли!

Я подняла голову.

— Корабли! — крикнул Бьёрн ещё раз. — Корабли! С моря! Идут! Корабли!

Кругом никто, кажется, не услышал. Никто, кроме меня.

Я подняла глаза к Хальдриму.

— Хальдрим. — Я схватила его за окровавленный рукав. — Хальдрим. Слышишь, что он кричит? Корабли. Корабли.

— Откуда — корабли?! — Он смотрел на меня с диким недоумением.

— Из Волховии! — выдохнула я ему в самое ухо. — Из Волховии, Хальдрим! Это мой отец. Это Ярвин!

Он на одно мгновение замер. И в это мгновение я увидела, как у него на лице что-то ожило.

— Бьёрн! — закричал он наверх. — Сколько?

— Два!

— Под каким стягом?!

— Я отсюда не вижу, конунг! Но они идут к нашему берегу! Они подходят! Они уже почти у мыса!

— Торстен! — заревел он, перекрывая крики, удары, треск горящих балок. — Слышишь?! Корабли! Волховицы пришли! Ярвин Беловеж! Передай по линии! Передай всем! Подкрепление! С моря! Подкрепление!

Я не знаю, кто первым из наших это услышал и кто первым понял. Но я знаю, что через две, через три минуты — а может, и быстрее — известие прошло по нашим, как сухой огонь по соломе. Я видела, как у Энвальда, у Бьёрна на башне, у двух десятков других в лицо вернулось то, чего ни в одном из них ещё не было полчаса назад: надежда.

И в эту же секунду, где-то там, со стороны мыса, со стороны воды, по широкому открытому полю — там, где между морем и нашим частоколом пролегала узкая снежная пустошь, — шла длинная, ровная цепь. Они шли быстро. Они шли в полном вооружении. Они шли — как ходит только настоящая княжеская дружина Волховии.

А со стороны наших раздался первый крик растерянности. И почти сразу же — второй. И третий.

Халийцы, уже уверенные в нашем окончательном разгроме, внезапно поняли, что окружены. На них налетела волховицкая дружина. И в стане наших врагов наконец образовалась трещина.

Хальдрим поднял Скиду — свой старший родовой меч.

— Нордары! — заревел он на весь Тундгард. — К стенам! За мной! Вперёд! За Норгард! За Верховного!

— За Верховного! За конунга Халдрима! — раздались приободрённые голоса.

И мы ринулись снова вперёд — теснить врагов, громить Урхена Свиртейна.

Хальдрим рассекал халийское море быстро, точно, беспощадно, не делая лишнего ни одного движения. Исульф будто умножился в количестве, потому что я видела его одновременно везде. Торстен с разбитым глазом и кровью на бороде орал на халийцев такие ругательства, каких в моём словарном запасе из обеих жизней не нашлось. Кузнец Энвальд без брони и шлема размахивал своим тяжёлым кузнечным молотом так, что трое халийцев за минуту разлетелись от него в стороны, как разлетаются от удара железные гвозди.

В какой-то миг я увидела халийского лучника, который выученными движениями натянул тетиву, метя в скопление у северной стены. И в этот же миг краем глаза я заметила, как с другой стороны, прижавшись к деревянной стене сарая, в его сторону, не моргая, идёт молоденькая, дрожащая, лет, наверное, десяти, девочка. С палкой в руке. Та самая, которую я отправила в дом и которая, видимо, всё-таки не добежала. Лучник стоял к ней спиной. Он её не видел.

Я не успела ни понять, что делаю, ни подумать. Я просто рванулась вперёд — и встала между ним и ею. И почти за то же мгновение мой топор пошёл за плечом — по диагонали, всем телом, как меня учил Хальдрим. Лучник не успел даже обернуться.

Я не смотрела, что от него осталось.

— Беги! — Я повернулась к девочке. — Беги, тебе говорю. В тот дом. В тот, видишь? Беги!

Она побежала.

Я тяжело перевела дыхание, оглянулась, выпрямилась — и увидела, что наши уже почти вытеснили всех халицев и снова рвутся за стены — к халийскому штабу. Большего всего туда рвался Хальдрим. И я понимала, почему — он жаждал отыскать Урхена.

Чудом мне удалось разыскать Хальдрима у ворот. Я окликнула его. Он обернулся ко мне.

— Гайлина! Идём! За мной!

И мы побежали.

Бежать было трудно — сапоги тонули в этой каше из крови, снега и грязи. Но я бежала. Рядом со мной — Торстен. Хальдрим — на полшага сбоку, прикрывая мне правое плечо своим щитом так, словно мы с ним так и шли в бой всю жизнь.

Шатёр Урхена стоял у самой северной кромки, у тёмной стены ельника. У входа была наспех брошена в сугроб одна из его роскошных меховых шкур; на полотне виднелись свежие пятна. Один из его стражей лежал в трёх шагах от полога — лицом вниз. Из-под его кольчуги тянулись тонкие тёмные полосы.

Хальдрим вошёл первый. Я — следом. Торстен с обнажённым мечом остался у входа.

У дальнего полотна стоял Урхен Свиртейн.

Без шлема. Тёмно-рыжая коса вновь лежала у него по плечу. На груди — кольчуга. В правой руке — длинный, обнажённый меч. Лицо — спокойное. Только в зрачках жил какой-то нехороший, дикий блеск. Рядом с ним, чуть позади, стоял Брегард. У шатровой стенки, прижавшись к ней спиной, стояла Рагнильда. Рядом с ней, прижимаясь всем телом, был Улаф. Глаза у мальчика были широко раскрыты. Все они собирались бежать. Мы явно успели в последний момент. Ещё бы немного, и они смогли бы улизнуть.

Тельмиры в шатре не было. Куда она делась — я узнала много позже.

— Урхен, — голос у Хальдрима прозвучал без капли усталости. — Сдавайся. Положи меч на землю. Я тебя возьму живым. И буду судить.

— Так я тебе и поверил, — отозвался Урхен, ещё крепче сжимая меч. — Ты что, меня за дурака держишь? Нет, Хальдрим, и не надейся. Урхен Свирстейн не сдаётся.

— У тебя нет выхода. Если не сдашься, живым ты отсюда не выйдешь.

— Значит, будем биться, верно? Один на один. Согласен?

Я смотрела на Брегарда. Брегард смотрел на Хальдрима. И в эту секунду я поняла: Брегард не собирается сдаваться. Он сделал свой выбор ещё вчера. Он сделал свой выбор тогда, когда увёл своих людей. Теперь сделанного назад не возвращалось.

Хальдрим сделал шаг вперёд, и Брегард немедленно заслонил ему дорогу.

— Брегард, — сказал Хальдрим тихо. — Брат. Отойди.

— Нет, — ответил Брегард. — Сначала тебе придётся убить меня, если хочешь добраться до Урхена.

— Да что с тобой?! Положи секиру! Я обещаю!..

— Поздно. Я с тобой никогда не дрался — но сегодня придётся.

И он шагнул вперёд.

Хальдрим — тоже.

И, до того как я успела даже просто осознать, что вижу, уже звенела сталь.

Драка Хальдрима с Брегардом не была похожа ни на одну драку, какую я в этот день видела. И не потому, что они были лучшими бойцами в Тундгарде, — а потому, что они оба знали друг друга так, как знают только братья, и каждый из них предугадывал движение другого за долю секунды.

— Брегард, одумайся! Я не хочу убивать брата!

— Ты никогда меня за брата не признавал!

— Это неправда!

— Правда! Ты меня не послушал!

Удары неслись один за другим, без передышки. Я и сама едва не попала под горячую руку.

Внезапно Брегард рубанул наискось — и Хальдрим, едва успев отвести лезвие в сторону, шагнул назад и опёрся о шкуру. Хальдрим со всего маху ударил брата ногой в живот, отчего Брегард согнулся пополам и попятился назад.

— Брегард, сдавайся! — рявкнул конунг.

Однако Брегарда уже было не остановить. И в следующее мгновение он с яростным криком кинулся на Хальдрима. Тот резко выставил клинок, и в его удар вошла вся ярость, и весь страх, и вся любовь к младшему брату, и всё его непрощённое детство, и весь его пройденный накануне путь.

Брегард пошатнулся. На его лбу проступило удивление. Коление его подломились.

— Брат… — выдохнул Брегард, и в горле у него что-то заклокотало. — Брат… прости… я…

Хальдрим успел поймать его. Поддержать. Опустить на пол. И на одно мгновение я увидела на лице у Хальдрима всё, чего ему стоила эта секунда.