Когда костры догорели, мы вернулись в большой дом. Снаружи всё так же мело. Внутри был приготовлен скромный трапезный стол: хлеб, солёная рыба, тёплое разбавленное вино. Это был не пир. Это была тризна.

В большом зале сидели те, кто остался. Сидели тихо. Говорили негромко. Поднимали по одному за каждого из ушедших. Вскоре начали один за другим расходиться.

А мы остались. Хальдрим. Я. Владыка Ярвин.

И Рагнильда.

Её усадили на низкую скамью у бокового очага. В тот круг, где сидели мы, она сама не пошла,да и Хальдрим её туда не позвал. Она просто сидела у огня, лицом к нему, держа руки одну поверх другой и смотрела в красное мерцание углей.

В дальнем углу зала, у второго очага, на старой широкой шкуре, лежал Исульф. Я ушла к нему.

Он был ещё очень слаб. Я нашла его вчера после боя, в общем дворе у нашего колодца — он лежал на боку, и из глубокой рваной раны над его рёбрами медленно шла тёмная кровь. Мы его донесли вдвоём с Торстеном. Потом просидела с ним всю эту ночь, как сидела когда-то с Фрейвидом, не зная, доживёт он до утра. Исульф дожил. Дышал он тяжело, в боку у него у каждого вдоха тонко свистело, но к рассвету он уже сумел поднять голову и посмотреть на меня — и я увидела, как у него в его жёлтом, странном волчьем взгляде светится узнавание.

Теперь он лежал у очага в большом зале, и кушать ему я понемногу принесла, и пить — он лакал из плошки. Я опустилась рядом, погладила его по белой шкуре между ушами. Исульф медленно прикрыл глаза.

— Спи, — сказала я ему тихо. — Спи. Набирайся сил.

Он вздохнул и положил тяжёлую голову мне на колено.

Я подняла глаза и встретилась глазами с Рагнильдой. Она смотрела на меня, и в её взгляде в эту секунду не было ни обиды, ни ревности. Только усталое, очень спокойное принятие.

— Если так хорошо подумать, — заговорила она, снова отведя глаза и глядя теперь куда-то неопределённо, — то это всё я. Я во всём виновата. Хальдрим, я знаю, ты сейчас этого слышать не хочешь. Но я хочу, чтобы это было сказано вслух. Чтобы я сама это вслух сказала. Хотя бы один раз. Это всё я.

Никто не перебивал.

— Это началось не вчера. Это началось началось двадцать с лишним зим назад, когда у меня была подруга. По имени Астрильда. Она... — Рагнильда подняла лицо чуть выше. Глаза у неё в свете огня показались полупрозрачными. — Она с самого начала несла в себе зло. Страшное, неискупимое зло. У неё было всё. У неё была красота. У неё было высокое происхождение. У неё был ум. У неё был мужской характер. Даже сам Фрейвид Стормольф был у её ног. Он её любил так, что, клянусь, глаза его горели, когда она входила в зал. И ей всё это было не нужно. Ничего. Она на нас, на всех нас наплевала. Просто бросила. Просто пошла, как кошка, идёт по своей дороге.

Рагнильда медленно повернулась через плечо и посмотрела на моего отца.

— За тобой пошла, Ярвин Беловеж.

Я осторожно перевела всё, что было сказано, чтобы отцу было понятно.

Владыка не отвёл глаз.

А Рагнильда вернулась взглядом к огню

— И в ту ночь, в ночь перед побегом, она пришла ко мне. Поплакать. Поплакать у меня на плече. Сказать, что ей стыдно, что она не знает, как ей быть, что её сердце разрывается. Я слушала её. Я гладила её по голове. И, я ей даже верила. Не сразу поняла, что ей на самое деле ни капельки не стыдно. Что она просто хочет, чтобы кто-то её решение благословил. Чтобы оправдаться, сделаться невинной. Вот такая она была. Эгоистка. Она хотела получать от жизни всё без всякой ответственности. Я сказала ей в ту ночь: «Иди. Я никому не скажу». И я никому не сказала. А утром Фрейвид нашёл её постель пустой, и Фрейвид пришёл ко мне и спросил: «Где она? Где Астрильда?» И я в эту секунду, Хальдрим…

Она замолчала.

— Я в эту секунду, Хальдрим, могла сказать ему правду. Могла сказать: «Она тебя не любила. Она ушла к Ярвину сама. Она тебя не выбрала». И всё. И жизнь твоего отца была бы другой. И твоя жизнь была бы другой. И весь Нордхальм был бы другой, — она закрыла глаза. — Но я этого не сделала. Я сказала Фрейвиду, что Ярвин украл Астрильду. Что он на неё напал. Что он её увёз силой. Что она кричала и плакала, и что я сама видела, как её сажали в седло. Я сказала это, не моргнув. И я знала, что я лгу. И я знала, что эта ложь будет стоить очень многих жизней. Но я не могла иначе.

— Зачем? — глухо спросил Хальдрим.

Рагнильда встретилась с ним глазами.

— Затем, что я его любила, Хальдрим. Я его любила с первого дня, как увидела. С первого дня. И решила, если он узнает, что Астрильда его не любила, что она по своей воле ушла к другому, он этого не вынесет. Понимаешь? Он не вынесет. У него внутри в ту минуту что-то такое было, что любое моё «правдивое» слово его бы добило. Я не могла. И я солгала. Чтобы защитить его. До своего последнего вздоха я лгала. До его последнего вздоха я делала всё, чтобы ему было легче. И — клянусь, Хальдрим, — я ни о чём не жалею. Кроме одного.

— Чего? — Хальдрим был совершенно спокоен.

— Того, что эта ложь стоила тебе твоего детства. Потому что после того, как она «была украдена», твой отец сошёл с ума от ярости. И эта ярость двадцать лет ела вас всех.

Хальдрим долго молчал. Потом произнёс:

— А может быть, Рагнильда, ты это сделала не только из-за любви? Может быть, ты это сделала ещё и для того, чтобы отец развязал войну с Волховией? Чтобы Астрильде у её нового мужа не очень-то жилось спокойно.

Она долго не отвечала. И внезапно... улыбнулась.

— А может, и так, Хальдрим. А может, и так. Не буду спорить, — Рагнильда вздохнула. — Она мне столько крови попила. Эта неблагодарная дрянь...

— Не смей, — сказал вдруг Ярвин. Голос у него прозвучал тяжело и холодно. — Не смей так говорить о моей жене, Рагнильда. Не смей так говорить о матери моей наследницы. О матери жены конунга. Я тебе этого не позволю.

Рагнильда поняла и без перевода.

— А что мне терять, Владыка? — вопросила она обречённо. — Я лишь говорю правду. В первый раз за двадцать лет. Я ничего теперь не теряю. Меня всё равно завтра казнят. Не правда ли, Хальдрим?

Все замолчали.

— Спасибо тебе, — продолжала Рагнильда упавшим голосом, — что ты дал мне попрощаться с моим сыном. Он был моим единственным светом, Хальдрим. Я столько лет молилась богам, чтобы он у меня родился, и вот они отдали мне его, а потом — забрали обратно. Что я делала им такого, чтобы заслужить это, я не знаю.

— Не боги забрали у тебя Улафа, Рагнильда, — глухо сказал Хальдрим. — Это твоя глупость забрала. Если бы ты не пошла к Урхену — твой сын был бы сейчас жив.

И в эту секунду она снова заплакала. Плакала она тихо, без визга, без воя — у неё, видимо, уже не оставалось сил, выла она вчера весь день и половину ночи, и теперь у неё внутри было сухо. Слёзы текли у неё по лицу, как тонкая вода течёт по растрескавшейся весной земле.

— Прости, — выдавила она. — Прости. Я не знала, что так выйдет. Я хотела спасти. Я думала… я думала, что Урхен и так сотрёт нас с земли. Думала, что ты его не остановишь. Думала, что у меня единственная возможность спасти Улафа — это договориться с Урхеном самой. Это ведь всё, что у меня было от Фрейвида. От твоего отца, которого я любила больше жизни и ради которого готова была сделать что угодно. А ради Улафа — тем более… Я только хотела, чтобы Улаф выжил. Урхен мне обещал. Урхен мне поклялся. Он сказал, что, даже если ты продолжишь упорствовать, он сметёт тебя, но нас не тронет... Мы вернёмся в Тундгард...

— И ты, как мать малолетнего конунга, будешь наместницей Урхена, — Хальдрим усмехнулся. — И будешь платить ему дань. Так вы с Урхеном договорились, Рагнильда?

Она не ответила.

— Так вы договорились, — закончил за неё Хальдрим.

Рагнильда долго не поднимала головы. Потом медленно встала со скамьи и опустилась перед сыном своего покойного мужа на колени.