Я держала. Он смотрел.

— Стой устойчиво. Ноги шире. Правая нога чуть впереди, потому что ты будешь бить правой. Спина прямая. Колени мягкие. Не зажимайся. Дыши.

— Дышу.

— Не «дышу», а правда дыши.

— Я и правда дышу!

— Ты сейчас задержала. Удар сверху вниз — это самое простое. С плеча. Не ладонью, не запястьем — плечом. Топор идёт за плечом, не плечо за топором. Понимаешь?

— Понимаю.

— Покажи.

Я взмахнула.

Хальдрим даже не пытался скрыть, что ему смешно. Он откровенно фыркнул и покачал головой.

— Гайлина Беловеж. — Он подошёл ко мне сзади. — Ты сейчас не дрова рубишь.

И прежде чем я успела сообразить, он встал у меня за спиной, прижался всем телом и положил свои широкие, грубые руки поверх моих, на рукоять топора.

Я не вздрогнула. Но что-то у меня внутри вдруг ёкнуло.

— Вот так, — сказал Хальдрим мне в самое ухо. От его дыхания у меня по шее пошли мурашки. — Чувствуешь? Замах — отсюда, от плеча. И всё тело пойдёт за топором. Подаёшься чуть вперёд. Бьёшь не рукой — всей собой. Понимаешь?

Я молча кивнула. Говорить я не могла.

— Покажи.

Он отпустил мои руки. Я отступила, размахнулась и — на этот раз получилось гораздо лучше. Топор глухо вошёл в кругляк, хотя и не очень глубоко

— Уже лучше, — Хальдрим одобрительно хмыкнул. — Теперь — снизу-вверх...

И мы стали по-настоящему заниматься.

Я не буду врать — мне было трудно. Очень трудно. Через четверть часа у меня в плече ныло так, словно я весь день без передышки рубила дрова. Через полчаса уже еле поднимала топор. Ладони у меня горели огнём, но зато о морозе совсем позабыла.

Ем не менее, я не сдавалась. Ну, потому что во-первых, мне действительно нужно было уметь это делать. Враг стоял у порога, боевые навыки явно не были лишними А во-вторых, мне очень не хотелось проиграть условия нашего пари.

Хальдрим, кажется, это понял довольно быстро. И — что было удивительно — он не давил, не подгонял. Показывал спокойно, давал мне передышку, поправлял хватку. Будь он хоть немного мне симпатичен (что, разумеется, абсолютно исключено!), я бы сказала, что он не лишён преподавательского дара.

— Теперь, — сказал он наконец, отступая на шаг, — попробуем по-настоящему.

— То есть?

— Со мной. Я буду нападать. Ты будешь отбиваться. Не в полную силу, конечно. Просто чтобы понять, куда у тебя пойдёт топор, когда напротив тебя стоит живой человек, а не бревно.

Я облизнула пересохшие губы.

— А ты?

— Я буду без топора. С палкой.

Он подобрал длинный обструганный кол, затем нашёл второй, передал мне и принял стойку.

— Готова?

— Готова.

Я не была готова. Я была вообще не готова. Но я была собой и собой и оставалась.

Он шагнул вперёд. Я отшатнулась. Замахнулся палкой, ударил — я неуклюже отбила. Получилось. Удивительно.

— Хорошо. Ещё. Не отступай так далеко. Стой.

Снова полетели удары, один за другим. Кажется, с каждым разом Хальдрим немного ускорялся, но всякий раз мне удавалось пресечь его атаку.

И, забыв на минуту обо всём, я разошлась. Я вдруг поняла, что у меня действительно что-то получается. Что моё тело подчиняется мне полностью и способно на движения, которые раньше делать не доводилось. И я даже улыбнулась.

Хальдрим этим и воспользовался.

Он легко, неуловимо быстрым движением подбил моё деревянное орудие снизу — палька у меня выпала. И прежде чем я успела сделать хоть шаг назад, Хальдрим сделал выпад вперёд, и я оказалась прижатой к деревянной стене сарая — спиной. Его палка очутилась у моего горла.

— Всё, Гайлина Беловеж. — Голос у него был низкий, негромкий, и в этом голосе была усмешка, и одновременно — что-то совсем другое. — Ты проиграла.

Я подняла на него глаза. Воздух между нами заискрился невидимыми искрами. Снег под сапогами хрустел, но я этого не слышала. Я смотрела на его губы и думала, что сейчас мне очень хочется нарушить наши маленькие договорённости.

И в этот момент кто-то крикнул:

— Конунг!

Это был голос Торстена.

Хальдрим повернул голову — на одно мгновение, не более. И в это мгновение моя рука сама пошла — резко, в его грудь, обеими ладонями.

Я толкнула. Он не ожидал. Шагнул назад, оступился, потерял равновесие и свалился в сугроб. Палка выпала. Я тотчас схватилась за свой топор и приставила его — несильно, играючи — к его груди.

— Хальдрим Стормольф, — сказала я с самым невинным видом, на какой была способна, — ты убит. Я победила.

Он смотрел на меня снизу-вверх. И его лицо медленно меняло выражение — от удивления к чему-то ещё, для чего у меня не было пока названия.

— Ты, — сказал он наконец, — поступаешь бесчестно.

— В бою, Хальдрим, — я слегка пожала плечами, — иногда о чести не идёт и речи. Только о выживании.

Я хотела засмеяться. Но не успела, потому что в этот самый миг до нас добежал Торстен. Лицо красное от мороза и от бега. Дыхание тяжёлое.

— Конунг, — выдохнул он с горящими газами, — там... отряд. Под белым знаменем. Урхен Свиртейн. У ворот.

Улыбка у меня сошла с лица сразу. У Хальдрима — тоже. Он поднялся на ноги одним движением и глянул на меня.

— Идём.

Я кивнула. И мы пошли к воротам.

Урхен Свиртейн стоял по ту сторону ворот Тунгарда, шагах в десяти от частокола. Я увидела его и в первое мгновение не поверила своим глазам. Почему-то в моём воображении он должен был оказаться стариком или, по крайней мере, мужчиной много старше Хальдрима. У меня в голове, видимо, со слов Фрейвида сложилось такое представление: расчётливый, хитрый, годами охватывающий чужие земли. На подобное, казалось, спобен только человек в годах. Но на деле Урхен оказался молодым. Совсем молодым.

Может быть, на пару лет старше Хальдрима — никак не больше. И — поразительной, абсолютно неуместной красоты мужчиной. Высокий, тонкий, но не сухой — гибкий, как клинок. Лицо — узкое, с резкими скулами, с прямым носом. И, как у большинства халийцев, с копной тяжёлых, медно-рыжих волос, раскиданых по плечам свободными прядями, в которых попадись также несколько тонких заплетённых кос.

На нём был тёмно-синий плащ с серебряной застёжкой. Простая, но дорогая одежда. На пальцах — два массивных кольца. У пояса — короткий меч, с которым он, судя по всему, умел неплохо обращаться.

И — самое странное — он улыбался. Открыто, легко, чуть ли не приветливо. Будто пришёл не в сожжённый им же на половину посёлок, а к старому, хоть и забытому, другу.

За его спиной — десятка два человек охраны. Все верхом. У всех у пояса оружие, но никто его не доставал. У троих в руках — высокие шесты с белыми полотнищами, треплющимися на ветру.

С обеих сторон ворот стояли нордары. С каждой минутой их число прибавлялось. Я видела, как у крайнего, седого, с серьгой в ухе, белеют костяшки на топорище. Я видела, как Брегард — он стоял по правую руку от ворот, чуть позади — медленно, очень медленно опускает ладонь на рукоять секиры. Видела, как Торстен незаметным движением сместился так, чтобы перекрыть мне линию между Урхеном и ближайшим халийским воином на коне.

Никто ничего не говорил. Все ждали конунга. Хальдрим вышел вперёд. Я — на полшага позади него, по левую руку.

Урхен Свиртейн склонил голову. Лёгким, почти танцевальным движением.

— Хальдрим, сын Фрейвида Стормольфа. Я рад, что вижу тебя.

— А я не рад, — холодно отвеил Хальдрим.

Урхен улыбнулся. Кажется, и не обиделся вовсе.

— Понимаю. У нас с твоим отцом сложилось некоторое недопонимание...

— Недопонимание? Твои люди пришли тайком, — голос Хальдрима был пронизан холодом и неприкрытой враждебностью. — В священный вечер. Когда у нас в доме сидели гости и не было оружия. Они зашли с тыла, как крысы, которые лезут из подпола.

— Хальдрим...

— Я ещё не закончил.

Урхен слегка наклонил голову. Замолчал. Подождал.

— Они убили моего отца, — продолжил Хальдрим. — Они убили моих людей. Они убили слуг. Они убили женщин. Они подожгли дома, в которых были дети. И теперь ты приходишь сюда под белым знаменем и хочешь, чтобы я разговаривал с тобой? Назови хотя бы одну причину, Урхен Свиртейн. Всего одну причину не отдать тебя своим людям прямо здесь, у этих ворот.