Хальдрим опустил глаза.

— Мой отец, — сказал он глухо, — поступал не так.

Я подняла руку и осторожно положила её ему на плечо.

— Хальдрим. Ты не твой отец. Ты — его сын, да. Но ты — не он. Ты — Хальдрим Стормольф. И ты будешь совсем другим конунгом, чем он. Слышишь меня? Ты можешь научиться на его ошибках. На каждой из них. Ты можешь сделать своё правление не таким, каким было его. И тогда Нордхальм при тебе станет другим. Эти земли станут счастливее. Богаче. Безопаснее. И тебя через сто зим будут называть не «Хальдрим Стормольф, сын Фрейвида Стормольфа», а Хальдрим Великий Защитник. И барды будут петь о твоих победах, а матери будут называть твоим именем сыновей.

Он молчал. И смотрел на меня так, будто услышал что-то такое, чего не слышал никогда.

— Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, справлюсь ли.

Я шагнула к нему и осторожно обняла. Прижалась щекой к его груди. Он был тёплый, тяжёлый, ещё пахнущий гарью и кровью этой ночи. Под рубахой у него стучало сердце — быстро, неровно. Я слышала.

— Хальдрим, — сказала ему в плечо. — Ты справишься. Я верю в тебя. Слышишь? Ты справишься. У тебя всё получится.

Он замер. А потом медленно, очень медленно опустил руки мне на спину. Сначала только тронул. Потом обнял. Затем обнял крепче. И я почувствовала, как он сжимает меня — так, словно я ему сейчас единственное в этом мире, что ему необходимо.

После отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и спросил:

— Ты правда в это веришь?

— Да, Хальдрим. Всей душой.

Он долго на меня смотрел. И сказал — тихо, как будто сам себе:

— Если ты будешь со мной рядом, то и я смогу в это поверить.

Я не отвела глаз.

— Я буду с тобой рядом, Хальдрим Стормольф. — Голос у меня немного дрогнул, но я договорила. — Давай вместе спасём наши земли. Спасём наших людей.

Он кивнул. Не сказал ничего — просто кивнул. И обнял меня снова, ещё крепче. И прижался лбом к моей макушке.

— Спасибо, — прошептал он мне в волосы. — Спасибо.

Где-то за нами догорал маленький костёр у плиты Верховного. Где-то в посёлке нордарки заводили новый плач. А мы стояли посреди этой поляны, два человека, которые ещё несколько часов назад были заклятыми врагами, стояли и обнимались и не желали выпускать друг друга из объятий.

Прошло четыре дня. Тундгард медленно возвращался к жизни. Уцелевшие крыши перекладывали заново — стучали топоры, скрипели тёсла, тянуло смолой и свежей сосной. Двое из людей Торстена с утра до вечера правили завалившийся участок частокола; женщины с кадками выносили золу из домов, в которых ещё на третий день стояла плотная угарная сырость. На центральной площади там, где прежде горел огромный костёр, теперь снова было пусто — снег засыпал тёмные пятна.

Поминальные костры отгорели на закате третьего дня. Дольше нельзя по нордарскому обычаю; усопшим пора было идти своей дорогой, а живым — своей.

Жизнь не возвращалась — она прорастала. Тонко, осторожно, через слой пепла. Я смотрела, как это происходит, и думала, что человек удивительное существо. Что бы с ним ни случилось — он на следующий день берётся за метлу и подметает.

В то утро я нашла Рагнильду на краю длинного дома, у малого очага. Большой очаг — пиршественный, где раньше горел огонь конунга, — погасили в день смерти Фрейвида и должны были не разжигать восемь дней. Это я уже узнала. А этот, малый, грели для того, чтобы у людей было где сесть и согреть руки.

Рагнильда сидела на низкой скамье у самого огня. На ней была чёрная шерстяная накидка — глухая, без вышивки, как полагается вдове в первый месяц. Волосы скрыты под чёрным же платом. Лицо… лицо было такое, что я на мгновение пожалела, что вообще к ней подошла. Это уже не было лицо женщины, у которой умер муж. Это было лицо женщины, у которой что-то вынули изнутри, и теперь оставшаяся оболочка ходит, дышит и иногда даже отвечает — но самой её там нет. Рядом с ней, плотно прижавшись к её боку, сидел Улаф. Он не плакал, просто молчал. И это молчание было, пожалуй, страшнее, чем рыдания.

За мной на расстоянии двух шагов шёл Исульф. Все эти дни белый волк ходил за мной по пятам, как тень. Хальдрим к нему даже не пытался обращаться — кажется, тот зверь выбрал, кого ему теперь охранять.

Я остановилась рядом с Рагнильдой. Постояла, подождала, чтобы она подняла на меня глаза. Она их подняла не сразу.

— Рагнильда, — я говорила тихо, чтобы не вспугнуть мальчика, — как вы? Могу я чем-то помочь?

Рагнильда долго смотрела на огонь. Потом наконец повернула ко мне голову — медленно, как будто шея у неё болела.

— Ты уже помогла, — сказала она.

И в этом «уже помогла» было всё. Не упрёк прямой — но что-то такое, от чего у меня внутри сжалось. Будто она нашла во мне виноватую, да и не утруждалась искать в другом месте.

— Я сделала всё, что могла. Всё, что было в моих силах. Я знаю немало, но рана была слишком глубокой. Никакая знахарка в этих землях не справилась бы. И никакой жрец.

— Знаю, — она снова отвернулась к огню. — Знаю, что ты сделала, что могла. И всё равно он не должен был умереть. Не должен был.

— Рагнильда…

— Не должен был, — повторила она глухо. — Слишком рано. Я не была готова.

Я смотрела на огонь и думала, что ответить.

— Никто из нас не знает, — сказала я наконец, — когда это случится. Тем более что Фрейвид и так болел.

Рагнильда резко, как будто её ужалили, повернула ко мне голову.

— О чём ты?

Глаза у неё впервые за весь этот разговор стали живые.

Я внутренне ругнулась. Я не должна была ей этого говорить. Это была не моя весть, не мой секрет. Это был секрет Фрейвида, и он этот секрет сознательно хранил от жены. Но раз уж сказала — обратно не возьмёшь.

— Это уже не имеет значения, Рагнильда, — произнесла осторожно. — Но Фрейвид был тяжело болен. Давно. Он скрывал это. От вас. От сыновей. От всех. Не хотел никого тревожить

Она смотрела на меня долго. Не моргая. У неё в глазах было сразу всё — и боль, и недоверие, и какая-то странная, тёмная зависть. И я в эти секунды поняла, что Рагнильда сейчас думает не о болезни мужа. Она думает совсем о другом.

— А тебе он, значит, сказал, — наконец произнесла она. Ровным, тихим голосом. Так ровно, что становилось не по себе.

— Я случайно узнала. Так получилось. Это было незадолго до… — Я не договорила.

Рагнильда хмыкнула. Не улыбнулась — именно хмыкнула, коротко, недобро. И отвернулась к огню.

И я поняла, что эта тяжесть в ней теперь, наверное, останется надолго. Что вся её жизнь, все двадцать с лишним лет рядом с Фрейвидом — годы, в которые она цеплялась за него, заглядывала ему в глаза, пыталась быть для него всем, — вот в эту секунду она ещё раз получила подтверждение того, что главного места в его жизни так и не заняла. Что какая-то девчонка, попавшая в их дом по политическому расчёту, оказалась ближе к её мужу за дней недель, чем она — за двадцать лет.

Мне стало её жалко. Очень. Я хотела что-то сказать — и не могла придумать, что.

Мы сидели молча. Только огонь трещал в очаге. Улаф у её плеча смотрел в одну точку прямо перед собой. Исульф приоткрыл один жёлтый глаз и снова закрыл.

Прошло довольно много времени, прежде чем Рагнильда заговорила сама:

— А ты и впрямь на неё похожа. Как две капли воды. С первого взгляда поняла. У меня аж горло перехватило, как увидела тебя.

— Я знаю, что на неё похожа. Мне говорили.

— Не «похожа». Ты её повторение. Такие же глаза. Так же голову держишь. Голос даже один в один. Отражение. Как в воде.

Я подумала, что это, в общем-то, не очень удивительно — я ведь и правда дочь Астрильды. По крови этого тела. Но в голове у меня было совсем другое.

— Рагнильда, — я наклонилась к ней чуть ближе, — расскажите мне о моей матери. Прошу вас. Я её совсем не помню. И ничего толком не знаю. Только по рассказам отца.

— Да что мне о ней рассказывать, — недобро хмыкнула Рагнильда. — Она была вовсе не такой святой, какой её Фрейвид помнил. Совсем не такой. Я тебе даже больше скажу: душа у Астрильды была чёрная.