И только потом я подошла к маленькому костру.

Маленький костёр сделали отдельно. Рядом с ним уже постелили мягкую белую шкуру. Сверху — другую, поменьше, для того, кого должны были на неё положить. У костра сидела Рагнильда.

Она сидела на снегу. На коленях. В одной чёрной шали, без меховой накидки. Косы её были распущены и неубраны. На груди у неё лежал маленький Улаф. Она держала его обеими руками так крепко, словно вся её прежняя жизнь — все её обиды, все её планы, все её предательства — закончилась в эту минуту и от неё осталось только путая оболочка.

К ней никто не подходил. Никто не смотрел в её сторону. Я подошла.

Не сказала ни слова. Просто опустилась рядом с ней на снег, и положила свою тёплую шерстяную накидку поверх её плеч, и оставила так. Она не повернула ко мне головы. Она долго не шевелилась. А потом — тихо, неожиданно для меня — положила свою голову мне на плечо. И мы сидели так ещё какое-то время.

Когда Хальдрим подошёл к нам, чтобы тихо сказать, что пора, она ничего не ответила. Долго не двигалась. Затем вё-таки положила Улафа на маленькую шкуру, и он лёг на неё, будто бы лежал во сне. Ему расчесали волосы. На нём была чистая белая рубашонка. Я подоткнула под его маленькую щёку край шкуры — чтобы было мягко, — и провела ладонью по его лбу. Раны на горле не было видно: её перевязали тонкой полоской светлой ткани.

Я отступила.

Хальдрим взялся за факел. Старик-жрец поднял свой бубен и повёл свой обряд. Запах смолистого дерева пошёл по ряду костров. Хальдрим подошёл к маленькому костру и поднёс факел к нижнему сухому слою. Дерево занялось сразу. Пламя пошло вверх ровной волной.

Я взяла Рагнильду под руку. Она шла, как старуха, — медленно, переставляя ноги. Хальдрим перешёл ко второму костру. Потом к третьему. Потом — к женскому. Потом — к воинским. Один за другим он поджигал каждый, и на каждом стоял ровно столько, сколько того требовало мгновение, и шёл дальше, и я думала, что у него, наверное, в эту минуту в груди не помещается то, чем эта минута его наполнила, и что ему всё равно нельзя позволить себе сейчас выпустить это наружу.

Дальше, у самого края площадки, у тёмной стены ельника, стоял отдельный костёр. Это был костёр для Брегарда.

Я подумала, что в этом есть что-то правильное. Брегард был сыном Фрейвида — пусть и от служанки. Он был братом Хальдрима — пусть и лишь единокровным. И он был воином, и в бою принял смерть от руки брата, не от руки чужака. Это значило, что Хальдрим имел полное право похоронить его как нордарского воина — с топором на груди, со шкурой под спиной. И Хальдрим именно так с ним и поступил.

К костру Брегарда подошла одна-единственная женщина — Ладвира, у которой, как я только сегодня узнала, когда-то был с Брегардом короткий роман. Она постояла, опустила голову, и так и стояла, не плача, не говоря ни слова, пока пламя не пошло вверх.

Я не подошла. Я смотрела со стороны.

Тельмиру нашли только под утро — у самого восточного шатра, в которые мы со своими в горячке так и не зашли. У неё на груди торчала длинная тонкая стрела с белым оперением. Чья — никто не знал; то ли наша, то ли волховийская, то ли вообще халийская: в общей бойне у шатров летело всё в разные стороны. Никто не выяснял. Никто не разбирал. Её положили вместе с другими женщинами Тундгарда, и Хальдрим, не глядя, разрешил это коротким кивком.

Я думала, что в этом тоже была какая-то странная справедливость. Эту женщину никто никогда в жизни не выделял из других. Так она и ушла — ничем не выделенной.

Костры горели долго. Снег падал на них; пар поднимался белыми столбами, мешаясь с тёмным дымом, и от этого над посёлком висел такой плотный туман, что в нём терялись очертания крыш. Старик-жрец вёл свой ритуал, к нему присоединились женщины. Они пели тот самый нордарский погребальный плач, который я уже слышала в ночь после смерти Фрейвида, и от него у меня снова, как тогда, наполнилось что-то очень тёплое и солёное под веками.

Со стороны волховийцев сотник, тихо, нараспев, произнёс наши, родные мне слова: «Идите домой, други мои. Идите домой. Там вас уже ждут». Он положил в руку каждому из своих павших по серебряной монете — на ту дорогу, которую только они теперь и видели.

Хальдрим стоял по правую руку от костров. Я — рядом с ним. Ярвин — на полшага сзади. На нём был тяжёлый волховицкий плащ цвета мха, и в седине его бороды снег уже не таял — она была у него совсем серая. Я бросила на него один короткий взгляд и тут же отвела глаза, потому что в груди у меня снова поднималось то, что нельзя было сейчас отпустить.

И тогда Хальдрим заговорил.

Он не повышал голос. Ему и не нужно было. Над сожжением и так стояла такая тишина, что было слышно, как трещит пламя.

— Нордары, — сказал он. — Сегодня мы прощаемся с теми, кого никогда не вернём. Я знаю каждого, кто здесь лежит. И каждому из них я обязан тем, что мы стоим тут с вами сейчас и говорим об этой потере, а не лежим рядом с ними сами. Я хочу, чтобы вы запомнили их имена и пронесли их через всю свою жизнь. Они умерли не зря. Они умерли, чтобы мой Нордхальм, ваш Нордхальм, наш с вами Нордхальм — стоял.

Он медленно прошёлся взглядом по ряду костров. И продолжил.

— Мы победили. Победа эта тяжёлая. Победа эта страшная. Победа эта нам досталась слишком большой ценой. Я не буду сегодня вам обещать, что больше такого не будет — никто не может ничего такого обещать никому в этом мире. Я обещаю только одно: что пока я ваш конунг, я сделаю всё, чтобы такие минуты приходили как можно реже.

Он помолчал.

— Но эту победу мы одержали не одни. И я хочу, чтобы вы все услышали об этом от меня. Если бы не Волховия — Тундгарда сегодня не было бы. Я говорю это перед лицом тех, кого мы провожаем. И говорю это перед лицом тех, кто пришёл к нам по морю, рискуя своими жизнями, павших здесь, на чужом для них берегу. Двадцать лет наши народы враждовали. Двадцать лет мы убивали друг друга. Сегодня я перед вами говорю: с этим покончено. Волховия нам не враг. Волховийцы нам — братья, что пришли и приняли удар. Я благодарю Владыку Волховии, Ярвина Беловежа, за то, что он не задумываясь отозвался на нш зов. Я благодарю его воинов за их кровь, которая сегодня смешалась с нашей.

Он поднял руку и положил её Ярвину на плечо. Ярвин учтиво склонил голову.

Тут прозвучал голос. Сначала один, потом другой, потом третий:

— Слава конунгу Хальдриму Стормольфу! Слава Нордхальму!

— Слава Ярвину Беловежу! Слава Волховии!

Шум покатился по толпе радостным гулом.

Хальдрим поднял руку. Гул немедленно стих.

— Подождите, я ещё не закончил. У этой победы есть и другая сторона, — он повернулся ко мне. И открыто, перед всеми этими людьми, перед волховицкими дружинниками, перед нордарами, перед Ярвином, перед догорающими кострами, — взял мою руку. — Эта победа, — он не отрывал глаз от моего лица, — была бы неврзможна без моей жены. Гайлины Беловеж. Половина того, что вы сегодня называете «победой Хальдрима», по справедливости — её. Это её письмо привело сюда волховийские корабли. Это её рука держала топор, когда мы пробивались сквозь халийцев у западной стены. Это она в это утро бежала рядом со мной к шатру Урхена и без неё нас бы тут сегодня тоже не было. Я говорю это вам, нордары, чтобы вы знали. Только благодаря ей выстоял и я. Отныне и впредь, Гайлина, моя судьба неразрывно связана с тобой. И я, не задумываясь, отдам за тебя жизнь. Как, уверен, и любой нордар, как и любой волховиец.

В рядах тоже какое-то мгновение молчали.

Кто-то вдруг первым поднял руку и крикнул на всю площадку:

— Слава Гайлине, слава жене правителя Севера!

Снова понёсся общий гул. И в нём звучало моё имя. Имя, которое сталомоим, когда я очнулась в этом мире.

И впервые за всё это утро я заплакала.

Хальдрим привлёк меня к себе и прижался лбом к моему виску. Это, наверное, и был самый главный момент того утра.