Целую громандную секунду спустя я обнаружила, что передо мной стоит Рагнильда.

Высокая, статная, надменная. Она возвышалась надо мной, как каменная статуя богини, а я — на корточках, с вытянутой рукой к подносу, в тонкой рубахе, с растрёпанными волосами и лицом, наверняка ещё хранящим следы последних безумных дней. Неловкость обожгла меня жарче, чем вчерашняя ледяная вода реки. Я почувствовала, как щёки вспыхнули, а спина сама собой попыталась выпрямиться, но тело уже устало притворяться сильным. Я была в позе, которую даже рабыня сочла бы унизительной.

Молчание повисло тяжёлое, как мокрый снег на ветках. Рагнильда приподняла одну бровь — медленно, почти лениво. В её глазах мелькнуло сначала изумление, потом что-то похожее на брезгливость, словно она увидела не законную арвслин, а грязную служанку, которая пытается стащить кусок хлеба. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. Но не позволила себе дрогнуть.

Подтянула поднос к себе и медленно выпрямилась. Ноги слегка дрожали, но я встала в полный рост. Исульф за моей спиной в комнате остался невидимым. Я стояла в проёме, как страж собственных покоев, и смотрела на жену конунга прямо.

— Что ты делаешь? — прозвучал недоумённый голос Рагнильды.

— Собираюсь завтракать в своих покоях, — произнесла я ровно, хотя внутри всё ещё кипело.

Рагнильда не улыбнулась. Она изучала меня так, будто я была редким, но неприятным насекомым. Её взгляд скользнул по моей рубахе, по растрёпанным косам, по подносу в руках. Я чувствовала каждую секунду этого осмотра кожей — как будто она снимала с меня мерки для будущего приговора.

— Мне стало любопытно, почему ты не явилась на общую утреннюю трапезу, — проговорила она наконец. — Хальдрим сказал, что тебе нездоровится? Но, насколько я вижу, ты в полном порядке.

— Да, я в полном порядке, — ответила я и кивнула как бы непринуждённо. — Просто захотелось с утра побыть в тишине. Немного болит голова.

Рагнильда смотрела на меня без улыбки. Лицо её было надменным, даже каким-то пакостным — уголки губ чуть приподняты, но глаза холодные, как зимнее небо. Она явно наслаждалась моментом. Я чувствовала это кожей: она пришла не просто так. Она пришла проверить, сломалась ли я после вчерашнего. Или, может, наоборот — убедиться, что я всё ещё стою на ногах, чтобы потом удобнее было добить.

— После ночи с арвингом не может болеть голова, — произнесла она тихо, почти ласково, но в словах было столько яда, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я почувствовала, как внутри вспыхнуло что-то острое, горячее. Воспоминание о вчерашнем — о тяжести тела Хальдрима, о его дыхании у моего лица, о том, как я едва не убила его и едва не была убита сама, — ударило меня под рёбра. Но я не позволила себе покраснеть. Только не перед этой женщиной.

— Ушедшая ночь была посвящена не только моему супругу. Но и другим событиям, некоторые из которых меня утомили.

Молчание снова повисло между нами, густое и вязкое. Я уже начинала нервничать. Рагнильда не уходила. Мне хотелось отвадить её, сказать что-то резкое, но язык прилип к нёбу. Как объяснить, что за дверью сидит волк, который по приказу Хальдрима не выпустит меня даже к нужнику? Как сказать жене конунга, что я не в настроении для светских бесед после того, как её сын едва не погиб у меня на руках?

Рагнильда чуть наклонила голову.

— Ты позволишь мне зайти в твои покои? — спросила она вдруг. Голос был ровным, но в нём сквозило требование.

Я замерла. Сердце ухнуло. Исульф. Если он кинется на неё… если решит, что она угроза… Я быстро оглянулась через плечо. Белый зверь сидел неподвижно, но уши были прижаты. «Ну и пусть, — подумала я вдруг с каким-то злым удовлетворением. — Это не мои проблемы. Пусть сама разбирается с волком своего пасынка».

— Да, конечно, — ответила я и сделала шаг назад в комнату, пропуская её.

Рагнильда толкнула дверь. Исульф поднялся одним плавным движением. А я затаила дыхание. Сердце замерло в груди, ожидая визга, паники, крика. Но Рагнильда даже не вздрогнула. Она посмотрела на волка спокойно и сделала лёгкий жест рукой.

— Исульф, поди прочь, — бросила она, как будто обращалась к обычной собаке.

Волк постоял секунду, потом медленно, нехотя отошёл в сторону, к стене. Его жёлтые глаза всё ещё следили за мной, но на Рагнильду он смотрел равнодушно. Она вошла, закрыла за собой дверь и сразу же пересекла комнату хозяйской походкой. Подошла к креслу в углу — тому самому, где вчера лежали вещи Хальдрима. Смахнула их одним движением, как будто это были не его вещи, а пыль. Села, откинулась на спинку, положила руки на подлокотники. Королева в чужих покоях.

Я стояла, сжимая края подноса. Есть расхотелось совершенно. Запах супа теперь казался каким-то тошнотворным. Неприятность от присутствия этой женщины была физической — как холодный сквозняк по голой коже. Я не понимала, чего она хочет. И это пугало больше всего.

— Рагнильда, — произнесла я прямо, решив больше не тянуть. — У вас ко мне какое-то дело? Вы хотели мне что-то сказать?

Она молчала ещё с минуту. Просто смотрела, долго, изучающе.

— Да, — сказала она наконец, откидываясь ещё удобнее. — Я хотела поговорить с тобой с глазу на глаз, Гайлина. Так сказать, без лишних ушей.

Я стояла с подносом в руках, как дура, и смотрела на Рагнильду, не в силах выдавить из себя ни слова. Еда, которую ещё минуту назад я готова была проглотить вместе с миской, мгновенно потеряла всякий вкус. Аппетит исчез, будто его и не было. В комнате повисла та самая тишина, которая всегда предвещает бурю — густая, тяжёлая, пропитанная ожиданием. Исульф тихо фыркнул, но даже не пошевелился. Он тоже, кажется, понимал: сейчас не время вмешиваться в диалог людей.

— Как хотите, — произнесла я наконец, предельно ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Поговорить с глазу на глаз? Что ж, хорошо. Я вас слушаю.

Рагнильда ответила не сразу. Её взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, словно она взвешивала на невидимых весах каждое своё слово, которое намеревалась произнести вслух. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эта женщина не была Виндис с её открытой злобой. Рагнильда была куда опаснее. Она умела молчать так, что молчание резало острее любого ножа.

— Сегодня ночью, когда укладывала Улафа спать, — начала она, тщательно подбирая слова, будто каждое могло сломать хрупкое перемирие, — я снова спросила его, что же всё-таки случилось.

Я приподняла одну бровь:

— И что же он ответил?

Рагнильда слегка опустила ресницы. На миг её лицо будто бы смягчилось.

— Он твердит всё одно и то же, — сказала она. — Что гнался за тархмилем и почти поймал его. Но тот улизнул и соскользнул в реку.

Она подняла взгляд — и в нём было что-то осуждающее. Не прямое обвинение, нет. Что-то тоньше. Как будто она уже знала правду и теперь просто ждала, когда я сама себя выдам.

Я не выдержала и усмехнулась — то ли язвительно, то ли просто устало:

— И что же, вы не верите в подземных эльфов?

Рагнильда хмыкнула. Коротко, сухо.

— Разумеется, я не верю в подземных эльфов. Полагаю, это была всего лишь лисица. В темноте Улаф принял её за эльфа. Потому что он искренне верит в эльфов и в чудеса. И врать он совершенно не умеет. Такой уж он ещё совсем чистый, совсем невинный ребёнок. Иногда я смотрю на него и сердце сжимается. Мне даже страшно становится, каким чистым может быть человек в детстве, в юности…

Голос её потеплел, стал мягче, почти бархатным. Глаза затуманились нежной дымкой — той самой, которую матери прячут от всего мира, кроме своих детей. На миг передо мной прелстала не жена конунга, не холодная северная леди, а просто женщина, которая боится за своего сына. Я почти поверила в эту нежность. Почти.

Но тут Рагнильда резко подняла глаза — и дымка исчезла. Осталась только сталь.

— Так что я пришла поблагодарить тебя, Гайлина.