Я медленно подошла к ней. Провела ладонью по высокому изголовью.

— Хальдрим, — я повернулась к нему, — это что?

Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. И впервые за все эти дни — может быть, впервые за всё наше с ним знакомство — он смотрел на меня без той напряжённой жёсткости, к которой я уже привыкла. Чуть-чуть с лукавством, чуть-чуть смущённо. Совсем по-новому.

— Необычное ложе, — осторожно сказала я. — У нордаров так не делают.

— Не делают. Я распорядился, чтоб сделали так. Чтобы тебе было привычнее.

Я моргнула. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы это уложить в голове.

— Распорядился?

— Распорядился. Когда поправляли кровлю — я попросил Торстена, чтобы сделали волховицкую кладку и в высокие столбы. Покрывало Ладвира выткала. У вас в Волховии, я слышал, любят пёстрое.

Что-то внутри меня дрогнуло.

Я смотрела на эту кровать — и понимала, что вижу не мебель. Я видела жест. Очень осторожный, очень неловкий, но очень важный. От него. Хальдрима Стормольфа. Того самого, который бросил меня на собственной свадьбе.

Я подняла на него глаза и постаралась, чтобы в моём голосе прозвучала лёгкость, а не то, что я почувствовала.

— О, — я повела бровью. — Так это, выходит, моя кровать. Буду я на ней спать.

Хальдрим оторвался от косяка и сделал шаг вперёд.

— Ну, — он чуть наклонил голову, — вообще-то я рассчитывал, что мы будем спать на этой кровати вместе.

Я не успела ответить. Он добавил — уже тише, и в голосе у него скользнула неуверенность, которой я раньше за ним не замечала:

— Если ты, конечно, не против.

Я смотрела на него снизу вверх и думала: и это говорит человек, который ещё неделю назад ни во что не ставил меня без всяких «если».

И — да, я понимала, что внутри меня уже не было того тёмного, тяжёлого «нет», которое всегда поднималось при его шагах. Что-то во мне отвечало на его «если». Что-то во мне просыпалось. Я чувствовала это совершенно отчётливо.

И всё-таки я была собой. И не могла так просто сдаться.

— Я подумаю, — я слегка склонила голову набок. — Только боюсь, тебе будет неудобно спать на такой кровати с непривычки.

— Мне с тобой многое непривычно, — спокойно сказал он. — Но, кажется, я постепенно привыкаю.

Он сделал ещё полшага ко мне. Не настолько, чтобы стало тесно, — но я почувствовала тепло.

— Надеюсь, и ты тоже.

Я опустила глаза, потому что не хотела, чтобы он сейчас увидел в них то, что я ощущала внутри. А ощущала я нечто тёплое, чего раньше не было. И всё-таки — я была не из тех, кто сдаётся первой.

— Ну что ж, — сказала я, поднимая глаза. — Человек — такой зверь, который ко многому может привыкнуть. Особенно если выбора у него немного.

Он усмехнулся уголком рта.

И именно в этот момент, когда мы стояли друг напротив друга и я думала, какой следующий ответ ему дать — мимо нас, не спросив ни у кого разрешения, прошла белая тень.

Исульф.

Он невозмутимо подошёл к новой высокой кровати. Примерился. Прыгнул — раз, и оказался на самой середине покрывала. Покрутился пару раз, как делают все собаки в мире. Лёг. Положил голову на лапы. И тяжело, удовлетворённо выдохнул.

Мы оба повернулись к нему.

Хальдрим посмотрел на волка.

— Да, — произнёс он. — Кажется, некоторые звери к новшествам привыкают ещё быстрее людей.

Я не сдержалась. И просто расхохоталась — впервые за все эти дни.

Хальдрим посмотрел на меня. И на его лице появилось то выражение, какое бывает у мужчин, когда они вдруг видят что-то, чего не ожидали, — и не могут отвести глаз.

Я закашлялась, пытаясь взять себя в руки. И, всё ещё улыбаясь, сказала самым невинным голосом, на какой была способна:

— Ну что, Хальдрим Стормольф. На этой кровати осталось только одно место. И оно — моё.

Он медленно перевёл взгляд с меня на волка. С волка на меня. Снова на волка.

— А тебе, кажется, — продолжала я с самым серьёзным видом, — придётся подыскать себе другой ночлег. Потому что Исульфа я прогнать не дам.

Несколько мгновений Хальдрим молчал. Потом покачал головой и тоже улыбнулся — углом рта.

— Гайлина Беловеж, ты, кажется, не оставляешь мне выбора.

— Боюсь, что нет, — я подняла подбородок.

— Что ж, — Хальдрим медленно протянул руку и едва заметно коснулся пряди волос у моего лица. — Тогда мне останется только заслужить, чтобы ты однажды передумала.

Он опустил руку, повернулся и, ничего больше не добавив, вышел.

Дверь тихо стукнула за ним.

А я ещё долго стояла посреди новой комнаты. Смотрела на белого волка, развалившегося на новой высокой кровати, на синие и тёмно-красные клетки родного, давно не виденного узора, на свежие сосновые стены, в которых ещё не выветрился запах смолы.

Перо в моей руке остановилось. Я перечитала последние строки, аккуратно дописала имя — Гайлина Беловеж, — и поставила точку. Чернила ещё блестели на тёмной шероховатой бумаге. Я подождала, пока подсохнут.

Хальдрим сидел напротив, по другую сторону низкого столика, и наблюдал за мной — терпеливо, без обычного своего нетерпения. В эти дни он становился терпеливым. Это было одно из самых удивительных изменений, и я не уставала на него тихо коситься.

— Готово, — сказала я.

— Прочти.

— Тебе всё?

— Всё. Я тебе доверяю, Гайлина, но я конунг. Я должен знать, на что ставлю свою печать.

Он улыбнулся уголком губ. Едва-едва. Это была его новая привычка — лёгкая улыбка вместо прежнего жёсткого изломанного рта. Я к ней пока не привыкла.

Я подняла со столика лист и, выпрямившись на скамье, начала читать вслух, попутно переводила. Письмо я писала на родном языке Волховии, на котором Хальдрим не говорил и которого почти не понимал.

— «Отец, — начала я. — Это я пишу. Сама, своей рукой. Никто не водит моей рукой, никого нет за моей спиной. И ты узнаешь, что это я, по словам, которые ты прочтёшь ниже».

Хальдрим чуть наклонил голову — слушая.

— Дальше идёт несколько строк, — пояснила я, — которые отец сможет проверить только сам. То, чего никто, кроме нас двоих, не знает.

— Например?

— Например — имя кошки, которая жила у нас на кухне, когда мне было семь. И имя, которым отец называл меня шёпотом перед сном, когда я была маленькая. И ещё одно, поглупее, — но это пусть останется между мной и отцом.

Хальдрим помолчал. Я видела, как у него по лицу прошла короткая тень.

— У тебя в Волховии было детство, — сказал он задумчиво. — А я-то и не думал об этом.

Я подняла на него глаза.

— Все мы когда-о были детьми, Хальдрим. И в чём-то оно у нас с тобой было похоже. Я тоже росла без матери.

Он коротко кивнул и сделал знак — мол, читай дальше.

Я продолжила.

— «Хальдрим Стормольф — отныне мой муж, и мы оба признали этот брак. То, что я могла бы сказать о нём прежде, я не могу повторить сегодня. Моё отношение переменилось в лучшую сторону. И я прошу тебя, отец, посмотреть на него глазами, не запорошёнными старой обидой. И поверить мне в этом. И я обещаю тебе, что Хальдрим Стормольф не подведёт тебя. За это тебе ручаюсь собственным именем и собственной жизнью».

Я перевела дыхание. Подняла глаза.

Хальдрим смотрел на меня очень внимательно.

— Так и написано? — тихо спросил он.

— Слово в слово.

Он не ответил. Только медленно наклонил голову.

— В конце, — деловым голосом продолжила я, потому что не выдержала бы ещё нескольких таких секунд, — я прошу его не медлить, потому что времени очень мало.

— А ты точно меня не обманываешь? — он наклонился вперёд, опершись локтями о столик, и посмотрел на меня снизу вверх — с тем самым полусерьёзным-полулукавым выражением, которое я в нём раньше и подозревать не могла. — Точно ли там написано то, что ты прочитала? А не, скажем, «приходи скорее, отец, и забери меня отсюда, потому что муж мой изверг и тиран»?

— Ты, Хальдрим Стормольф, — я положила лист на стол перед ним, — слишком хорошего о себе мнения. Тебе до настоящего изверга и тирана ещё очень далеко. Прямо как до моей кровати.