А потом баллада кончилась, и из ниоткуда взялся другой ритм. Кто-то ударил в маленький круглый барабан, кто-то подхватил на тонкой свирели, и зал тут же оживился ещё сильнее. Нордары переглянулись, повскакивали со своих мест и стали отодвигать лавки. Начались безудерзные северные танцы. Нордары обожали танцевать, но танцы их были резкие, прыжковые, с поворотами и переступами, ничего общего не имеющие с тем медлительным и плавным, что я знала по нашим краям. У нордаров танцевали будто сражались — широко, с притопом, с криком, с хохотом, время от времени вскидывая вверх кулак.

В середину зала первым пошёл вприсядку один из людей Торстена, молодой, рыжий, высокий парень. За ним — другой, третий. На импровизированные танцпол выбегали и мужчины, и женщины. Зал взвыл одобрительно, кто-то засвистел в два пальца. Уже через минуту мне трудно было различить, кто с кем танцует — все смешались, перебегая от одной пары к другой, отбивая каблуками, хлопая в ладоши, кружа партнёрш так, что юбки взвивались колоколом.

Я смотрела на это, тихонько улыбаясь, и сама не замечая, как моя нога под столом отбивает ритм.

— Что, нравится? — негромко спросил Хальдрим, наклонившись ко мне.

— Нравится, — призналась я.

— Это хорошо. Значит, уже привыкаешь к нордарским обычаям.

— Хальдрим Стормольф, — мои брови сдвинулись у переносицы, — сколько раз тебе напоминать, что я и сама наполовину нордарка. Эта кровь течёт у меня в жилах.

Он опустошил очередной рог и поставил его на стол перевёрнутым — донышком вверх, как было заведено у нордаров: знак, что выпил до дна, и что ничего не оставил духам.

Тут к нам неожиданно подошла Виндис. Подошла тем особым, тонко рассчитанным шагом, который у красивых женщин превращает любое движение в маленькое представление: лёгкое, отточенное покачивание бёдер, гордо поднятый подбородок, рука придерживает синее платье у самого колена. По дороге она поправила пряди у виска, чтобы эффектнее падали на щёку. У меня кольнуло в груди тем неприятным напряжением, которое появлялось всякий раз, когда эта женщина оказывалась поблизости.

— Хальдрим! — Виндис остановилась прямо напротив конунга и улыбнулась — широко, белозубо, ослепительно. — А ты что же это, конунг, сидишь? У тебя что — ноги отсохли в твоём кресле? Пойдём танцевать. Стыдно, в самом деле, чтобы хозяин дома сидел, как старик у очага, а гости его веселились без него.

Хальдрим медленно поднял на неё глаза. И в этих глазах не было ни тепла, ни даже того прохладного снисхождения, какое он раньше иногда позволял себе по отношению к ней. Был только лёд.

— Виндис, — сказал он ровно. — Ты, кажется, забыла, в каком ты сегодня здесь качестве.

— В каком же? — Она надменно повела бровью.

— В качестве вдовы моего старшего брата. — Голос у Хальдрима был тих, но каждое его слово слышалось с полной отчётливость.. — Я что-то не помню, чтобы вдовы достойных мужей так весело танцевали через два месяца после похорон.

Виндис слегка мотнула головой, но улыбки своей не оставила.

— Хальдрим, твой отец тоже погиб. Ты, как я погляжу, тоже сидишь не в трауре.

— Сегодня — да. — Он не сводил с неё глаз. — Но я конунг этих земель, Виндис. Мне разрешено больше, чем тебе, потому что от моего настроения зависит настроение всех этих людей. От твоего — нет. Слышишь меня?

Она секунду молчала. Потом, словно сделав над собой усилие, всё-таки расхохоталась — тонко, преувеличенно, через силу.

— Ну хорошо, хорошо. Всего один танец, повелитель. Ты не откажешь мне?

— Откажу.

— Тогда хоть выпей со мной, что ли. Один рог. Или это тоже мне не положено?

— Тоже не положено.

— А может, — она наклонила голову набок и прищурилась, — может, тебе твоя волховийская жена не позволяет?

Я почувствовала, как у меня непроизвольно сжались кулаки.

Хальдрим даже не повернул ко мне голову. Он смотрел в этот момент только на Виндис, и в его лице не дрогнуло ни единого мускула.

— С моей женой, — сказал он чётко и неторопливо, — мы сами решим, когда и с кем нам выпивать и когда и с кем нам танцевать. Это, Виндис, не твоего ума дело.

Виндис изменилась в лице. Совсем чуть-чуть — но я это заметила. Улыбка её застыла, точно её там приклеили; в глазах её на полсекунды прошла какая-то быстрая, нехорошая тень — и тут же снова сменилась той сияющей весёлостью, к которой она привыкла как к одной из своих лучших дорогих юбок.

— Что ж, — сказала она, и в её мелодичном голосе только чуткое ухо могло бы расслышать туго натянутую струну. — Тогда я пойду повеселюсь без тебя, конунг. С кем-нибудь из тех, кто менее занят.

— Иди, — ровно отозвался Хальдрим. — Иди, Виндис.

Она развернулась — резко, почти злобно — и пошла в круг танцующих. Через несколько мгновений я уже видела её с Брегардом — он подхватил её, Виндис засмеялась громко, нарочито, на весь зал, они закружились, и за ними понеслись все остальные. Брегард перехватил её руку и передал какому-то другому мужчине; тот — третьему; круг разошёлся; Виндис пошла по нему, по очереди отдавая руку каждому новому партнёру, и улыбалась так, будто только сегодня узнала, что она самая красивая женщина в этом зале.

Хальдрим, между тем, повернулся ко мне.

— Что? — Он внимательно посмотрел на меня. — Ты ведь не обиделась?

— Я? — Я подняла брови. — С чего бы?

— Я только что назвал тебя своей женой при половине Тундгарда. И заодно при Виндис. — Он коротко усмехнулся. — Гайлина. Раньше тебя от такого выражения, кажется, передёргивало.

— Это было раньше, Хальдрим. — Я взглянула на него совершенно невозмутимо. — Раньше — это вообще, кажется, было в чьей-то совсем другой жизни.

— А может, и нам тоже пойти потанцевать? — предложил он вдруг.

— Куда?

— Туда, — он кивнул в сторону круга.

Я растерянно засмеялась.

— Хальдрим, я ведь не знаю ваших танцев.

— Там нет ничего сложного.Я тебя научу. Ну же, Гайлина. Если ты хочешь стать настоящей женой конунга, то нордарские танцы тебе всё равно придётся выучить. Не сегодня, так завтра. Так уж лучше сегодня.

— Хальдрим…

— Идём.

Он встал и протянул мне руку.

Я ещё какое-то мгновение медлила. А потом — словно бы и не я это решала, а кто-то более смелый внутри меня — вложила свою ладонь в его и встала.

Зал, мне показалось, на полсекунды замер. А потом загудел ещё сильнее, чем раньше, — потому что весь Тундгард только что увидел, как конунг Нордхальма ведёт свою волховийскую жену в круг.

Честно скажу: танцы никогда не были для меня простым занятием, я ничего не умела. Барабанный ритм был быстрый, ноги нордарок отбивали его так, словно они с этим умением родились, а молодые мужчины каким-то непостижимым для меня способом ухитрялись на каждой паре шагов поворачиваться вокруг своей оси и хлопать в ладони, не сбиваясь с темпа. Я же в первые мгновения чуть не запуталась в собственной юбке. Но Хальдрим не дал мне испугаться. Он одной рукой держал мою руку, другой — поддерживал меня за поясницу, ведя меня по кругу как-то так, что мне нужно было лишь идти за ним, переступая теми шагами, какими он переступал сам. Через минуту я уже стала вторить ему почти ровно. Через две — уже улыбалась. Через три — уже смеялась. Через четыре — обнаружила, что у меня сами по себе пошли тот самый притоп и тот самый поворот, которым я полминуты назад завистливо изумлялась.

— А ты быстро учишься, — Хальдрим, наклонившись к самому моему уху сквозь шум, говорил негромко, и от его дыхания у меня бежали по шее тёплые искры. — Причём, всему.

— Это потому, что ты хороший учитель, — отозвалась я.

— Это потому, что ты способная ученица.

Я рассмеялась и почувствовала, как у меня внутри отпускает что-то, что я держала натянутым и не позволяла себе расслабиться.

Мы шли по кругу. Вокруг нас пел и улюлюкал зал. Где-то совсем рядом нёсся вприсядку Торстен. Где-то ещё ближе мимо нас в чужих руках протанцевала Виндис — она бросила мне на ходу один долгий взгляд, в котором уже не было ни смеха, ни кокетства, — и тут же её закружил следующий партнёр. Где-то у дальнего очага сидел Брегард, прислонившись к спинке скамьи, и смотрел на нас. Я мельком уловила его лицо и снова отвернулась к Хальдриму, потому что не хотела портить себе вечер ничьим тяжёлым взглядом.