Я подошла. И, не задумываясь, не размышляя, положила свою ладонь поверх его. Он сжал мою ладонь — крепко, до боли.

— Гайлина, — выдохнул он, не открывая глаз.

— Я слышу, Хальдрим.

— Они ушли.

— Я слышу.

— Нас предали, — выговорил он, и я больше не нашла, что сказать.

Утро на следующий день после той страшной ночи занималось медленно, тяжело и без всякой милости, и я, стоя у деревянной решётки окна нашей спальни, в которой меня ещё несколько часов назад едва не лишили рассудка, смотрела сквозь бесконечный снегопад на восток и не могла понять, что во мне сейчас пустее — голова или сердце.

Тело Виндис унесли. Хальдрим и Торстен сделали всё без свидетелей, без шума, плотно завернув в шкуру и заложив пока в дальнюю кладовую длинного дома, куда даже Тельмира, будь она даже тут, заходила редко. На полу спальни осталось только тёмное, уже подсохшее пятно, въевшееся в доски, которое сначала я обходила, а затем решила просто прикрыть шкурой — с глаз долой.

Хальдрим стоял у меня за спиной, и я слышала, как он дышит, медленно и тяжело, как дышит мужчина, которого с одной стороны душит вина перед женой, с другой — забота о двух с половиной сотнях людей, спящих или, вернее, не спящих в этот час, незадолго до рассвета, по всему Тундгарду, а с третьей — глухое, ровное, страшное знание того, что предательство, которое его поджидало все эти дни, сегодня ночью наконец случилось.

Он не пытался меня сейчас обнять, чтобы утешить, и я была ему за это благодарна. Утешать меня сейчас всё равно было бы поздно и бесполезно. Я и так знала, что верю ему. И он, кажется, это понимал. Этого нам обоим должно было сегодня хватить, чтобы выстоять — все остальные разговоры между собой мы могли отложить до того дня, когда у нас будет на это время. Если такой день, разумеется, ещё наступит.

— Гайлина, — сказал он тихо. — Оденься поплотнее. Я найду тебе тёплый плащ. И не выходи отсюда никуда без меня. Слышишь?

— Слышу, Хальдрим.

— Скоро Урхен будет у стен.

— Я знаю.

Он постоял за моей спиной ещё несколько мгновений, а потом мягко тронул моё плечо — тыльной стороной кисти, как трогают слабого ребёнка, — и вышел из спальни, и я услышала, как он, уже в коридоре, отдаёт первые свои распоряжения, и голос у него был при этом ровным и удивительно собранным, хотя ни на минуту конунг в эту ночь не сомкнул глаз.

Я повернулась медному отполированному щиту на стене, служившему мне зеркалом, и долго рассматривала своё лицо. Лицо это, в общем-то, было сейчас уже наполовину чужое. Та самая дочь Владыки Волховии, которая, по преданиям, могла очаровать одной улыбкой целое поселение, смотрела с гладкой меди исподлобья, бледная, с тёмными подглазьями, с пересохшими губами и с волосами, кое-как заколотыми вчерашней костяной шпилькой. Я провела по щеке пальцем. И подумала, что, наверное, женщина, которая в увидела со своим мужем под шкурой другую и не закричала, не побежала, не разрыдалась, а через полчаса уже встала, оделась и пошла встречать врага у стен, — такая женщина, должно быть, в самом деле имеет какое-то право на место жены правителя Севера.

Туго заплела косу, заколола её на затылке. Натянула под зимнее платье плотную льняную сорочку, поверх — толстый шерстяной кафтан с тёплой опушкой, перепоясалась широким поясом, к которому пристегнула простой охотничий нож в кожаных ножнах. На ноги — тёплые меховые сапоги, перетянутые ремнями. И когда Хальдрим вернулся с тяжёлым тёмно-серым плащом из волчьей шкуры — он накинул его мне на плечи сам, и в этом простом жесте было больше, чем в любом «прости меня, Гайлина», какое он мог бы сегодня произнести.

— Идём, — велел он.

И мы вместе покинули комнату.

***

Тундгард ещё был тёмен. Снег за ночь подравнял двор, скрыл следы, и оттого посёлок выглядел тише и нежнее, чем должен бы выглядеть посёлок, в который через несколько часов придут вырезать всё население. У западных ворот уже толпились нордары — без слов, без суеты, без той хмельной весёлости, которая бушевала тут ночью. Они проверяли оружие. Подтягивали ремни. Поглядывали на восток — туда, где из-за дальнего гребня сосен только-только начало брезжить серое, утомлённое небо.

Хальдрим прошёл вдоль линии. Перекидывался с каждым коротким словом. Кому-то клал ладонь на плечо. Кому-то просто кивал. Кому-то напоминал имя — старшего сына, младшей дочери. Я шла на шаг позади. Я уже понимала, что должна сейчас быть рядом с ним, не отставая ни на минуту, потому что эти люди должны увидеть нас вдвоём, увидеть мою руку у его плеча, и понять, что не одинокий отчаявшийся конунг зовёт их сегодня в бой против Урхена Свиртейна, а конунг и его жена.

— Госпожа Гайлина, — пробормотал старый Аскель, когда я проходила мимо, и я остановилась. — Не след вам ходить так близко к стене, госпожа. Скоро здесь станет опасно, очень опасно.

— Я не боюсь, Аскель, — сказала я ему. — Моё место здесь, рядом с моим народом.

Он поклонился и лишь пролепетал:

— Госпожа...

И в эту минуту с высокой сторожевой башни, что стояла у западных ворот и которую люди Хальдрима спешно поднимали все эти восемь дней, — протрубил рог. Один долгий, низкий звук. Потом — короткий. Потом снова длинный.

Это было их условный знак: «Идут».

— Сколько? — крикнул Хальдрим стоявшему наверху Бьёрну, лучшему нашему стрелку.

— Много, конунг! — донеслось сверху сквозь снежную крупу. — Много! Я не могу пока всех сосчитать — у них колонна растянулась. На глаз — четыре, может, пять сотен. А может, и больше.

Я почувствовала, как у меня где-то под рёбрами что-то тяжело опустилось.

У нас, по самым щедрым подсчётам, было пять с половиной десятков тех, кто ещё мог по-настоящему держать в руках оружие, и ещё человек тридцать — старых, юных, или раненых, или поломанных, или таких, которые брались за топор скорее со страху. Восемьдесят, ну, восемьдесят с небольшим. Против халийских пятисот.

А ещё пятнадцать человек из тех, что должны были сегодня быть с нами, стояли сейчас по ту сторону.

Хальдрим, конечно, тоже всё это посчитал. Я видела по его лицу. Но лицо его при этом не дрогнуло — а это, может, было сейчас самым важным во всём Тундгарде. Если конунг держит лицо — держат и его люди.

— На места, — спокойно сказал он. — Бьёрн, как только дам команду — ни одной стрелы вхолостую. Каждая стрела — в человека. Стрел нам жалеть нельзя, но и без рассуждения сыпать — тоже нельзя. Аскель, западный угол на тебе. Энвальд, северный — на тебе. Торстен — со мной.

И они разошлись в разные стороны.

Урхен подошёл к нам ещё через четверть часа.

Он подходил не торопясь — ровным, неспешным шагом, как подходит хозяин к дому, который уже заведомо ему отойдёт. Снег скрипел под копытами его коня. Кругом Свиртейна, словно тёмное мокрое полотно, развернулась его свита — конные и пешие вперемешку, с лестницами на плечах, с длинными копьями, со щитами. У многих лица были не открытые, а закрытые — тонкие железные полумаски, скрывавшие пол-лица. Эти железные лица я видела впервые. Не знаю, отчего, но мне показалось от них хуже всего.

Снег за их спинами всё ещё кружил, плотный, и поэтому колонна их растворялась за вторым десятком сосен в серой неопределённости. Я не могла увидеть, сколько их на самом деле. Но я слышала. Слышала их шаги. Их было, наверное, действительно не меньше пяти сотен.

Урхен остановил коня шагах в двадцати от наших ворот. Он был сегодня без своего тёмно-синего плаща с серебряной застёжкой — на нём была плотная кольчуга, поверх которой набросили чёрный суконный плащ, а тяжёлая медно-рыжая копна волос теперь была сплетена в косу и убрана под кожаный шлем без рогов. Меч у него был длиннее, чем тот, в котором он являлся на переговоры.

За его конём, в одном шаге, стояли четверо.

Брегард. В кольчуге. С его излюбленной секирой у пояса.

Рагнильда. В тёмной шали, в той самой накидке, в которой провела последние несколько дней. Маленький Улаф у неё на руках. Глаза мальчика были широко раскрыты и испуганы; он, кажется, всё это время не мигал.