— Брегард... — выдохнул конунг потрясённо, ещё не веря, что всё это действительно случилось. — Брат...

— Прости… Меня... — из последних сил пробормотал Брегард. — Я иду к Верховному... Я иду... к отцу...

Глаза у Брегарда закатились. И его не стало.

Хальдрим даже не успел ничего сказать, ничего сделать, когда внезапно раздался отчаянный вопль:

— Не тронь! Не тронь! — заорала Рагнильда.

И мы синхронно повернулись на звук. Оказалось, чтто, пока Хальдрим и Брегард были заняты своим поединком, Урхен не стал ждать окончания боя, а воспользовался ситуацией и подлетел к Рагнильде. Когда мы увидели их, он выхватил мальчика из рук матери. Разгнильда истошно визжала и попыталась отобрать ребёнка.

— Отдай! Отдай! Молю тебя!

— Прочь, женщина! — повелел Урхен, то наставляя клинок на Рагнильду, то снова приставляя его к шее ребёнка. — Все прочь! Или я его убью!

— Нет! Мой Мальчик! Мой сын! Улаф!

— Мама! Мама, спаси! — закричал ребёнок.

— Урхен, — сказала я ровно. — Отпусти ребёнка. Ты обещал, что ему ничего не будет.

— Я обещал твоему мужу, что ему ничего не будет, — прорычал Урхен. — Если он согласится на дань. Условие пока не выполнено. Так что я держу слово.

— Урхен, отпусти Улафа! — потребовал Хальдрим. — Ты же хотел честный поединок один на один! Так давай! Я весь твой!

— Ну уж нет, дай мне уйти, Хальдрим, — объявил Урхен, отходя всё дальше от нас. — Иначе я его прирежу! Слышь?! Прирежу!

— Мама, мне страшно! — закричал мальчик

— Урхен! — Хальдрим сделал шаг, но тотчас остановился. Он тяжело дышал, и глаза у него были бешеные. — Отпусти. Моего. Брата.

— Дай. Мне. Уйти, — снова повторил Урхен. — Договорились?

Хальдрим сцепил челюсти и выдохнул:

— Уходи.

Урхен попятился назад, всё ещё не отпуская мальчика.

— Отпусти его! — заорала Рагнильда и бросилась на отступающего Свиртейна.

— Мама! — выпалил Улаф и инстинктивно рванулся к ней.

И в этот же миг — я не могу сейчас точно сказать, кто его толкнул, что у него в этой маленькой светловолосой голове сделалось, — Улаф рванулся.

— Нет! — вскрикнула Рагнильда.

Урхен на полсекунды отвлёкся, чтобы удержать ребёнка. Однако меч, который он держал горла, в этом резком движении заскользил по детской коже. Я увидела, как у Улафа на шее вдруг неожиданно ярко появилась алая полоса.

— Не-е-ет!!!

Я заорала. Не помню — словами, без слов, не знаю. Я просто заорала.

Урхен тут же оттолкнул от себя Улафа — буквально бросил его, как бросают тряпку, — мне на руки. Я едва успела подхватить.

— Хальдрим, — Урхен выставил свой длинный меч уже перед собой, словно отделяя себя клинком от моего мужа, — давай поговорим...

— Ты... Мразь... — пророкотал Хальдрим.

— Конунг, я готов отступить, — ещё быстрее забормотал Свиртейн. — Я готов признать поражение. Я уйду. Я уведу своих людей. Я тебе оставлю и Нордхальм, и Тундгард, и твою красивую жену, и…

— Поздно, — сказал Хальдрим.

И шагнул вперёд.

Я не видела сам удар. Я в эту секунду опустилась на колени рядом с Улафом, на меховую шкуру, и попыталась двумя ладонями прережать ему рану на горле. Я слышала только короткий, плотный, сухой звук — звук стали, прошедшей сквозь кольчугу, — и короткий, как выдох, всхлип.

Когда обернулась, Урхен Свиртейн уже лежал на полу. Хальдрим стоял над ним. Меч его был в крови до самой рукоятки.

Рагнильда ползла на коленях. Она подобралась ко мне и взяла маленького своего у меня из рук — забрала, осторожно, как берут младенца у кормилицы, — и положила его себе на колени. Голова у Улафа лежала у неё на сгибе локтя. Глаза мальчика были открыты. Он смотрел в потолок шатра, и смотрел уже не так, как смотрит живой ребёнок.

— Гайлина... — Рагнильда подняла на меня глаза, и в этих глазах не было сейчас ни злобы, ни обиды. — Гайлина. Спаси его. Прошу тебя. Спаси.

— Рагнильда…

— Я не могу больше, — прошептала она. — Я не вынесу...

— Рагнильда… — мне было трудно подобрать слова, поскольку я уже понимала, что помочь ей ничем не смогу. Ни ей, ни Улафу. — Рагнильда…

Она всё смотрела на сына и гладила его по светлым его волосам. А потом стала наклоняться над ним всё ниже и ниже, пока не легла прямо на его маленькую грудь. И тогда снова завыла, как одинокая волчица над своим маленьким волчонком, который уже никогда не станет большим волком.

Хальдрим встал рядом со мной. Он опустил руку мне на плечо. Я молча накрыла его руку своей.

Рагнильда плакала.

И я плакала.

И только Хальдрим не плакал. И не шевелился. И смотрел перед туда, где лежало тело Брегарда.

И в этой страшной тишине вдруг пришло понимание, что мы только что выиграли эту битву. Однако потеряли в ней слишком многое, чего не хоели терять.

Снаружи кто-то крикнул — победный, грубый, дикий клич.

Внезапно полог шатра дрогнул, и внутрь вошёл высокий, богато одетый человек. Я тут же встретилась с ним глазами, но в первую секунду не поверила им. А когда поверила, слёзы хлынули с двойной силой.

— Отец... Отец! — я вскочила на ноги и кинулась навстречу. — Отец!

Мы сошлись в крепких объятьях, прямо посреди этого ужаса.

— Дочь моя, — выдохнул он, ещё теснее стягивая кольцо рук. — Гайлина... Родная... Родная моя...

Тундгард прощался со своими.

Снег не унимался, и от этого посёлок казался ещё тише, чем должен бы — потому что под этим медленным, спокойным белым покровом всё, что здесь недавно случилось, казалось каким-то ненастоящим. Длинные ряды погибших лежали у южной кромки посёлка, на широкой, расчищенной для этого случая площадке у самого склона, спускавшегося к морю. Их перенесли туда ночью — наши и волховицы, словно отныне между двумя народами больше не существует разницы. Женщины, которым в этот раз выпала тяжёлая работа над убитыми, делали её молча, иногда вытирая щёки тыльной стороной ладони, в той самой простой, скорбной нордарской манере, которая всегда казалась мне сильнее любых громких рыданий.

Костров было много. Семь длинных костров — для нордарских воинов, павших в бою с оружием в руках. Три отдельных, поменьше — для тех, кого халийцы успели достать в их собственных домах. Один — отдельно, чуть в стороне, — для волховицких воинов, павших на нашем берегу: их выкладывали так, как полагалось в Волховии, ногами на восток, с обнажённым мечом на груди, и над каждым старший сотник опускался на одно колено, клал руку на лоб и говорил то, чего нордары не понимали, но всем было видно — это его благословение в поледнюю дорогу.

Я ходила между ними и помогала тем, кому нужно было помочь.

Нашла того молодого парня с бородкой, который накануне стоял рядом со мной у стены и плакал. Он лежал теперь рядом со своим старшим братом, на одном настиле, как они и стояли при жизни — плечом к плечу. Глаза у обоих были закрыты. Я опустилась на колени рядом с ним и провела ладонью по его холодной щеке, и в эту минуту его молодая, ещё не успевшая толком стать ему женой, девушка — та, что вытаскивала вчера из-под обстрела маленькую девочку, — подошла, села рядом со мной и взяла мою руку в свою. Мы посидели так молча. Слов между нами никаких не было. И слов никаких уже было не нужно.

Аскель лежал отдельно — рядом со своим зятем, с которым он, как все теперь говорили, шёл в сво новую жизни в чертогх Верховного. Я тронула его серьгу в ухе. Никто не стал её снимать. С ней он и должен был уйти к огню.

Виндис лежала среди женщин. Подходить к ней мне не хотелось. Но я подошла. Её омыли вместе с другими — те, что готовили женщин к огню, не задавали вопросов, и я была благодарна Хальдриму за то, что он не позволил никому ничего узнать. На ней была чистая длинная белая рубаха, и руки её были сложены на груди, и волосы её были расчёсаны и уложены — она была даже красивая сейчас, воей последней красотой. Я долго стояла рядом с ней. И — не знаю, почему, и, наверное, никогда не пойму, — наклонилась и прошептала ей в ухо: «Спи спокойно».