— Значит, и ты предлагаешь, — медленно сказал Хальдрим, — преклонить колено перед человеком, который убил моего отца.

— Нашего отца, — напомнил Брегард, не отводя взгляда. — Фрейвид был и мне отцом. И каждому нордару. Я предлагаю тебе сохранить твой народ. Мёртвый Фрейвид не оживёт. Мёртвые нордары не оживут. А если ты сейчас ради собственной гордости заведёшь нас всех на смерть, тебя завтра проклянут и немногие живые, и сами мёртвые.

Тишина.

— Хальдрим, послушай, — снова вступила Рагнильда. — Я говорю с тобой как мать. От имени всех матерей Нордхальма. Подумай об Улафе. Подумай о других матерях и их детях. Если ты завтра поляжешь, кто нас всех защитит? Урхен вырежет нас, а оставшихся сделает рабами. И Норгард больше никогда уже не оправится.

Голос у неё дрогнул. И я внезапно поняла, что у неё в этой просьбе — не только малодушие. Ею движет ужас матери. И от этого мне сделалось ещё хуже.

Хальдрим долго молчал. Я смотрела на него и не вмешивалась. Понимала: сейчас не моя минута. Сейчас он должен решить сам.

Он поднял голову.

— Нет, — сказал наконец. Тихо, ровно, без рывка. — Я Урхену Свиртейну ничего не заплачу. Ни одной монеты серебра. Ни одной шкуры. Ни одной души.

— Хальдрим…

— Я не закончил, Рагнильда.

Она замолчала.

— Слушайте меня все, — конунг медленно обвёл взглядом стол. — Я подумаю, что я ему отвечу. Но платить не буду. Это решено. Тот, кто платит дань один раз, платит её до самой смерти — и сыновья его платят, и внуки, и внуки внуков. Это знают все. Это знаете и вы. Я не оставлю своим детям, — он коротко глянул в мою сторону, и я почувствовала, как у меня вспыхнули щёки, — такого наследства. Не оставлю.

— И ты погубишь всех, — выронил Брегард.

— Может быть, и погублю. — Хальдрим посмотрел брату прямо в глаза. — А может, и спасу о рабской участи. Норгард гордился тем, что мы никому не платим. Это нас всегда боялись. И нас уважали. Я не променяю это уважение на жалкое существование платящих дань.

— Я полностью с тобой, конунг, — подал голос Торстен и поднялся, встав рядом с Хальдримом. — И мои люди тоже. Это слова правителя. Мы не покоримся.

— Я тоже, — сказала я. — Мы должны дать отпор Урхену. Иначе перестанем уважать сами себя.

Я не стала вдаваться в долгие речи. Понимала, что Хальдрим сейчас держит на себе очень тяжёлый камень, и ему важно чувствовать опору рядом. Потому просто положила ладонь поверх его руки на столе — открытым, мягким движением — и оставила её там.

Брегард медленно встал из-за стола.

— Хальдрим, я тебе сказал, что считаю. Надеюсь, что ты потом не пожалеешь.

— Я тоже надеюсь, — холодно сказал Хальдрим.

Брегард вышел.

— Хальдрим, — снова заговорила Рагнилда. — Я тебя любила. Как сына. Я тебя растила, хоть ты меня никогда не признавал за мать. Но я заботилась о тебе и о Виндоре. Старалась, как могла. И если ты сейчас погубишь моего ребёнка, потому что не сумел переступить через свою гордость, я тебя прокляну. Понимаешь меня? Прокляну. Перед Верховным.

Она резко развернулась и пошла прочь.

В зале остались мы втроём. Хальдрим, Торстен и я. Я молчала. Хальдрим сидел, опустив голову. Я долго не убирала свою руку с его — мне казалось, что сейчас это самое важное, что я могу для него сделать.

Потом он, наконец, поднял на меня глаза.

— Спасибо, Гайлина.

— Не за что, Хальдрим Стормольф.

— Есть за что. — Он криво усмехнулся. — Очень даже есть.

И помолчав, добавил:

— У нас восемь дней. Возможно, последние восемь дней нашей жизни.

— Не говори так. Мы ещё поборемся.

— Думаешь?

— Уверена.

— Твоя жена похрабрее многих воинов, — усмехнулся Торстен. — С такой валькирей и умирать не страшно.

— Это ты ещё не видел, как она топором размахивает, — то ли похвалил, то ли поддел Халдрим, глянув на меня.

 — Зато я видел, как она прирезала халийца, — напомнил Торстен. — Так что мы ещё повоюем. Правда, госпожа?

— Правда, Торстен, — улыбнулась я. — И я уверена, скоро придёт подмога из Волховии. Надо только дождаться. Это не должно занять много времени. Они придут.

Хальдрим тяжело выдохнул.

— Значит, будем ждать, — сказал он. — Восемь дней... И посмотрим, какая из двух сил доберётся до нас раньше — твой отец или проклятый Урхен Свиртейн.

На следующее утро Хальдрим собрал у малого очага всех, кто остался верен ему. Я стояла у его плеча. Он говорил кратко, без украшений.

— Мы не заплатим. Это решено. Урхен Свиртейн получит мой ответ через восемь дней. До этого срока мы будем готовы встретить его так, как нордары встречают тех, кто пришёл за чужим. Поднимаем стены. Поднимаем людей. Из Волховии идёт подмога.

Он замолчал.

— Кто со мной — со мной. Кто не со мной — пусть скажет сейчас.

В зале стало очень тихо. Я думала, кто-нибудь отступит назад. Но никто не пошевелился. Один за другим нордары увердиттельно кивали. И по их лицам легко читалось, что они понимают без иллюзий цену такому решению. Седой Аскель, у которого в ту ночь убили зятя. Молодой Бьёрн, лучший из стрелков Торстена. Кузнец Энвальд — широкоплечий, в саже, с обугленным передником. Все. Все, как один, отвечали непоколебимо:

— С тобой, конунг.

— С тобой.

— С тобой до конца.

Ни одна жилка у Хальдрима на лице не дрогнула, пока слушал эти твёрдые согласия. Но в глазах его всё острее загоралась гордость за свой народ.

— Не покоримся Урхену, — стало раздаваться в толпе.

— Пусть катится в Нижний Мир и гниёт там с чёрными жабами, — подхватил кто-то следующий.

— Покажем этом Свиртейну, что значит угрожать нордарам!

— Да-а-а! — заорали всё хором. — Да здравствует конунг Хальдрим! Да здравствует Нордхальм! Да здравствует Верховный!

Улыбка наконец коснулась губ Хальдрима.

— Значит, за дело, братья! — выкрикнул он. — Даже если этот бой станет для нас последним, нас ждут чертоги Верховного! Лучше смерть в битве, чем целовать зад врагу!

— Да-а-а!!! — громогласно поддержали нордары.

***

Три дня Тундгард стучал, скрипел, звенел, рубил. Три дня весь посёлок не спал толком — все и каждый были у дел, всем нашлось занятие. Низкое серое небо висело над крышами. Сухой холод стоял в воздухе, и его дыхание ощущалось у самой кожи: будто шептало на ухо, что недолго осталось до того, как задуют настоящие северные ветра, и беспощадный снег засыпет всё кругом до самого пояса.

Хальдрим работал наравне со всеми. Это было то, чего я от него не ожидала. Думала, что конунг постоит, посмотрит, скажет «вон ту балку повыше», и пойдёт обедать. Ничего подобного. Хальдрим, скинув верхнюю куртку и оставшись в одной кожаной безрукавке и в рубахе, взялся за топор так, как берётся за него человек, который привык не отдавать другому ту работу, какую может сделать сам. Он рубил, тесал, забивал клинья. Я смотрела на это и тихо думала, что старый Фрейвид у него был, конечно, был неправ, когда попрекал сына за слабость. Но, возможно, именно такое обращение старого конунга и закалило Хальдрима по-настоящему. Не самый экологичный метод. Тем не менее, Хальдрим точно не вырос слабаком.

Я тоже не сидела на лавке. Пусть я не могла поднимать брёвна и бить молотом, ни ширины плеч, но могла другое. Я взяла на себя женскую половину посёлка и занялась тем, в чём разбиралась лучше многих. Я организовала перевязочные.

Пошла к Ладвире и Настир. Велела им поднять весь негодный лён, который найдётся в Тундгарде — стираный, нестираный, любой. Разорвать его на полосы, вскипятить большие котлы воды на каждом малом очаге, в каждом дворе. Полосы нужно было окунать в кипяток, доводить до кипения, потом сушить и складывать. У нас должен был быть запас бинтов на сто раненых.

Затем я пошла к жрецу. Старик меня выслушал, не перебивая. Я спросила, какие травы у нас есть. И мы с ним два часа разбирали его припасы. Он говорил названия по-своему: то, что я называла зверобоем, у нордаров называлось «солнечная иголка»; то, что я называла подорожником — «дорожный язык». После небольшой ревизии выяснилось, что осталось не много, но на какое-тто время должно хватить.