Он обошёл лавку — медленно, тяжело, как старик. Опустился рядом со мной на колени. Постоял так несколько ударов сердца, глядя отцу в лицо. А потом протянул руку и — медленно, очень бережно, двумя пальцами — закрыл Фрейвиду глаза.

Я думала, он что-нибудь скажет. Что угодно. «Прощай, отец». Или «Я отомщу». Но он не сказал ничего.

Поднялся на ноги. Я увидела, как в его глазах стоят слёзы — крупные, ещё не пролившиеся, готовые упасть в любую секунду. Он крепко сцепил зубы — так, что у него на скулах заходили желваки. А потом, так и не произнеся ни слова, вышел прочь из дома. Дверь за ним стукнула.

Я осталась одна.

Я и тёплый ещё Фрейвид Стормольф, который лежал теперь с закрытыми глазами, а душа его уже находилась где-то очень далеко, где, я очень надеялась, его уже встречала та, кого он так ждал и любил всю жизнь.

Я долго стояла над Фрейвидом. Не знаю, сколько. Может, минуту. Может, гораздо дольше — время в эту ночь распалось на части и шло как попало. Смотрела и пыталась понять, что я сейчас чувствую. Это было сложно. Это было гораздо сложнее, чем могла себе представить.

Раньше я бы сказала, что не имею права горевать. Я знала этого человека всего несколько дней. Попала в его дом женой его сына — не своей волей. Фрейвид был частью того мира, который меня сломал и куда меня бросили. Враг. По всем признакам — враг.

И всё-таки...

Всё-таки в груди стояло то самое горькое, тяжёлое чувство, которое я узнавала сразу — это было горе. Не такое, как у Рагнильды. И уж точно не такое, как у Хальдрима. Маленькое, но настоящее.

«Как же это случилось?..» — подумала я.

Я провела ладонью по его седой бороде. Поправила волосы у него на лбу. Он лежал спокойный, почти удовлетворённый.

— Спите, конунг, — прошептала я.

И вышла во двор.

Тундгард стоял оглушённый. От снега поднимался пар: где-то лужи крови ещё не успели застыть. Двое мужчин в распахнутых полушубках выносили из дома напротив тело — нести было тяжело, и они то и дело останавливались. Где-то скулил пёс. Кто-то рубил дрова. Я не сразу поняла, для чего — а потом догадалась: для погребальных костров. Их теперь надо было очень много.

Меня заметили почти сразу. Они стояли у крыльца — несколько мужчин, несколько женщин, кто-то с детьми на руках. Подняли головы, посмотрели на меня. И я увидела в их лицах один и тот же вопрос. Они не спрашивали словами — просто смотрели.

Я прошла мимо. Не остановилась. Я не имела права отвечать раньше Хальдрима — это была не моя весть. Только опустила голову, чтобы не встречаться глазами. И, кажется, они всё поняли.

Где-то сзади женский голос негромко завёл первую ноту погребального плача — низкую, протяжную, без слов. И тут же её подхватили ещё двое.

Я не оборачивалась. Мне нужно было найти Хальдрима.

Он отыскался там, где я почему-то с самого начала предполагала, что он будет. Чуть в стороне от посёлка, у подножия каменистого пригорка, на котором уцелело святилище Верховного. Святилище было маленькое. Просто несколько вкопанных в землю каменных столбов, обвязанных кожаными ремнями, с выжженными по бокам рунами. В центре, между столбами, — широкая чёрная плита, на которой раньше, наверное, оставляли приношения. Сейчас на ней горел небольшой костёр. Дрова потрескивали, искры уходили в чёрное небо.

Хальдрим сидел перед костром на земле. На голой, остывшей земле, едва прикрытой снегом. Спина прямая. Плечи широкие, тяжёлые. В руках у него была какая-то ветка, которую он машинально подбрасывал в огонь, отламывая по кусочку. Он не повернул ко мне головы.

Я остановилась шагах в трёх и постояла так. Думая, идти ли дальше.

«Может, лучше уйти, — мелькнуло в уме. — Может, ему нужно сейчас побыть одному».

И почти сразу — другой голос, не мой, а его, Фрейвида, такой ясный, как будто старик стоял рядом: «Останься с ним. Он только с виду крепкий. Ты ему нужна».

Я медленно подошла. Опустилась на корточки рядом — поближе к огню, на расстоянии вытянутой руки. Хальдрим не шелохнулся.

Костёр трещал. Где-то в чёрной вышине одна за другой мерцали зимние звёзды. Снег у наших колен подтаивал от тепла, превращаясь в тёмные кружки́. Я молчала.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Хальдрим заговорил:

— Отец сюда часто приходил. Я знал, что когда он здесь, к нему лучше не подходить. Все знали. Если Фрейвид Стормольф сидит у Верховного — значит, не подходи.

Он помолчал.

— А я всё равно подходил. За что постоянно получал по шее.

Я не ответила. Понимала, что ему сейчас нужно говорить, а не слушать.

— Это, в общем, было хоть за дело, — Хальдрим невесело усмехнулся уголком рта, не глядя на меня. — Тут я хотя бы понимал, за что. А в другие разы он меня просто наказывал. И я даже не знал, за что. Почти никогда.

Я стала аккуратно подбирать слова.

— Наверное, твой отец был строгим с тобой, — сказала осторожно. — Наверное, хотел, чтобы ты вырос сильным.

Хальдрим медленно повернул ко мне голову. И от этого взгляда у меня внутри что-то сжалось.

— Строгим? — Он коротко, нехорошо рассмеялся. — Строгим, Гайлина... Мой отец был не строгим. Он был чудовищем.

Я побледнела. По крайней мере, мне так показалось — кровь резко отлила от лица.

— Зачем ты так говоришь? Он только что умер. Зачем ты так о своём отце?..

— Потому что это правда, — Хальдрим швырнул остаток ветки в огонь. Искры взметнулись. — Потому что это правда, Гайлина! Понимаешь, нет?

Он почти крикнул. И тут же замолчал, словно сам испугавшись своего голоса.

Я несколько мгновений собиралась с мыслями. И заговорила осторожно — потому что понимала, что иду по тонкому льду, и одно неверное слово сейчас отбросит нас обоих туда, откуда мы только-только начали выкарабкиваться.

— Хальдрим, я видела его рядом с тобой все эти дни. Я видела, как он смотрел на тебя сегодня. Я слышала, как он говорил с тобой перед смертью. Я стала свидетельницей того, как он передал тебе власть, при всём народе, своими руками. Это поступок отца, который любит своего сына. Я не понимаю, почему ты говоришь, что он был чудовищем.

Хальдрим резко повернулся ко мне всем корпусом.

— Потому что ты ничего о нём не знаешь! Ты ничего о нём не знаешь, Гайлина! Фрейвид Стормольф не всегда был таким, каким ты его видела! Слышишь меня? Не всегда!

Я отшатнулась невольно. Не потому, что испугалась — а потому, что в его голосе было столько горечи, столько застарелой боли, сколько в одного человека вмещаться не должно.

— И каким же он был?

Хальдрим смотрел на меня долго. Огонь подсвечивал ему лицо снизу, и оно от этого казалось чужим.

— Жестоким. Беспощадным. Бесчеловечным.

Я молчала.

— Ты сейчас увидела старика, который пытался передать сыну власть и обнял невестку. И тебе кажется, что я несу чушь.

— Мне не кажется, что ты несёшь чушь. Я просто… мне трудно это совместить.

— А ты послушай. Просто послушай.

И я слушала. Не перебивала. Я не задавала ему вопросов — он не нуждался в моих вопросах. Только смотрела на его профиль, освещённый огнём, и слушала, и по мере того, как он говорил, моё понимание медленно, тяжело, как лёд по реке весной, начинало двигаться с места.

— Знаешь, кого мой отец любил? По-настоящему любил, всю свою жизнь? Одну женщину. Астрильду Хавскальд. Твою мать. Только её.

Я молча кивнула.

— Даже нашу с Виндором мать он не любил. Не сильно расстроился, когда она умерла. Ему привели женщину, чтобы родить ему сыновей, она родила — и сделала всё, что должна была. Потом её забрала какая-то лихорадка, и он не плакал. По нашей матери никто не плакал, кроме нас с братом. А вот в Астрильду он влюбился. Сразу. Когда увидел. Она была из хорошего рода, красивая, ладная… Он на ней женился бы. Точно женился бы. И только тот месяц перед свадьбой, я помню, в нашем доме можно было дышать. Отец смеялся. Шутил. Сажал меня на колено. Один раз — представляешь, один раз за всё моё детство — взял меня на охоту и не накричал ни разу. Я думал: вот, теперь так будет всегда. Теперь-то уж всё станет хорошо... Я тогда был маленький.