— Я здесь. Здесь, Фрейвид.
— Останься с ним. Останься. Останься с ним, дитя моё...
— Останусь. Клянусь.
— Останься, — повторил Стормольф-старший. — Будь ему тылом, будь ему домом, будь ему советом...
— Фрейвид...
— Будь ему очагом, что светит и греет... — голос его становился всё слабее и слабее.
— Фрейвид...
— Отец... — Хальдрим подался вперёд.
Фрейвид вдруг замолчал. Взгляд его начал стремительно меняться. Ясность из него стала уходить. Зрачки расширились. Лицо расслабилось — как-то странно, не по-живому.
— Фрейвид... — я резко выпрямилась, перехватила его запястье. Пульс был — но слабый, скачущий. — Фрейвид, держитесь. Слышите меня? Я сейчас приготовлю отвар. Время ещё есть. Только держитесь, прошу…
Он посмотрел на меня. Посмотрел как-то рассеянно, но глаза при этом почему-то заблестели. Как будто только сейчас по-настоящему увидел.
— Астрильда, — прошептал он. И его лицо просветлело — как у ребёнка, которому неожиданно подарили то, чего он так долго не ждал. — Астрильда… ты… — Его ладонь медленно поднялась к моему лицу — раскрытая, мягкая, словно он боялся спугнуть видение. — Ты вернулась ко мне. Любовь моя... Ты вернулась...
Я застыла.
Ладонь Фрейвида, тёплая и тяжёлая, легла мне на щёку. Пальцы дрожали — но это было не дрожание умирающего, нет; это было дрожание человека, который наконец дотронулся до того, ради чего жил.
— Любовь моя… — повторил он, и в голосе прорвалась такая нежность, какой я в этом грубом северном правителе и подозревать не могла. — Я знал... Я всегда знал, что ты вернёшься. Я ждал... Так долго ждал...
Я не могла пошевелиться. Не могла ничего сказать. У меня язык прилип к нёбу.
Лишь краем глаза уловила, как вытянулось лицо у Халдрима, будто из него разом ушли все мускулы. Он стоял и смотрел на отца с таким выражением, какое бывает только у мужчин, чей мир неожиданно повернулся не на ту сторону.
И в эту самую секунду дверь с грохотом распахнулась.
— Фрейвид!..
Рагнильда влетела, как птица, у которой подбили крыло. Растрёпанные волосы, заплаканное лицо. Она сделала два шага — и встала. Как вкопанная. Так, словно перед ней разверзлась трещина в полу, и ещё один шаг — и она ухнет вниз навсегда.
Она увидела.
Увидела, как её муж смотрит на меня. Как его рука покоится у меня на щеке. Как его губы шевелятся, и это шевеление — не предсмертный хрип. Это шёпот любви, обращённый не к ней.
— Фрейвид… — выдохнула она.
Фрейвид её не слышал. Не слышал и не видел — для него её не существовало. Сейчас в этом доме, в этом мире, в этой жизни существовали только он и та женщина, которую он наконец увидел в моём лице.
— Поцелуй меня, — прошептал Фрейвид. — Поцелуй меня, родная. Я так долго тебя ждал. Я так по тебе скучал. Все эти годы… Так хотел быть с тобой…
— Нет… — Это было больше похоже на стон, чем на слово. Рагнильда сделала ещё шаг. — Нет, Фрейвид, нет, нет…
Она кинулась к мужу. Хальдрим успел в последнее мгновение. Перехватил её, остановил за плечи и удержал — крепко, обеими руками. Она забилась в его хватке, как пойманная птица.
— Пусти! Пусти меня! Фрейвид! Фрейвид, родной мой, очнись! Очнись, пожалуйста! — Голос у неё рвался, разбивался на куски. — Я здесь! Это я, я твоя жена! Рагнильда! Очнись, посмотри на меня!
Фрейвид её не слышал. Совсем. Он бродил по моему лицу взглядом, в котором не осталось ни капли ясности. Зрачки расширились во всю радужку. Кожа на скулах натянулась.
— Любовь моя… — повторял он опять и опять. — Любовь моя… я столько лет жил без тебя… столько лет… а ты пришла, ты пришла наконец…
— Фрейвид! Посмотри на меня! — кричала Рагнильда истошно.
— Тише, тише, — уговаривал Хальдрим и прижимал её к себе, хотя его собственный голос дрожал. — Он тебя не слышит, Рагнильда. Он тебя не слышит сейчас. Он… он бредит. Он не понимает.
— Я твоя жена, Фрейвид! Я ТВОЯ ЖЕНА!
Рагнильда выкрикнула это так, что у меня внутри что-то оборвалось. И всё-таки Фрейвид её не услышал. И от того, что не услышал именно этого крика, на котором у женщины надломилось всё, что в ней ещё держалось вместе, — мне стало по-настоящему страшно.
Хальдрим упорно не пускал её. А у самого в тот момент лицо было мокрым. От слёз или от пота... Он этого не замечал.
А я… я стояла на коленях рядом с умирающим и не могла шевельнуться. Внутри меня было пусто и звонко, как в высокой пустой бочке. Чужая рука гладила меня по щеке. Чужой умирающий старик звал меня чужим именем. Чужая женщина, которую я начинала жалеть, выла за моей спиной так, что стены, казалось, вот-вот треснут.
«Что мне делать? — пронеслось у меня в голове. — Что мне сейчас делать?»
В моей прошлой жизни я несколько раз бывала рядом с умирающими. Я знала эту минуту. Знала, что когда уходящий начинает видеть давно умерших, говорить с ними, тянуться к ним — это значит, осталось совсем мало. Иногда минута. Иногда десять. Но не больше. Никогда не больше.
Фрейвиду оставались минуты.
И я поняла — отчётливо, страшно, ясно — что у меня сейчас нет ни одного хорошего выхода. Можно отстраниться, отвести его руку, сказать: «Фрейвид, я не она». Сказать честно и правильно — и оборвать его последнее счастье, последнюю иллюзию, последнюю встречу с той, которую он любил всю жизнь. И заставить его умирать в одиночестве, в недоумении, в ужасе. А можно…
Я тяжело сглотнула.
Можно дать старику умереть так, как он хочет. Подарить ему эти несколько минут. Это всё, что он за всю жизнь получил, и это единственное, что у него ещё осталось.
Я медленно, осторожно подняла руку. Накрыла его ладонь у себя на щеке — своей. И тихо, мягко погладила его по тыльной стороне пальцев. А потом наклонилась к нему и провела пальцами по волосам — седым, влажным от пота, прилипшим ко лбу.
— Всё хорошо, Фрейвид. Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.
Он сразу затих. Я почувствовала, как из его тела ушло какое-то страшное напряжение, которое до этого мгновения держало его на этой стороне. Глаза у него заблестели.
— Ты пришла…
— Пришла. Конечно, пришла, — я гладила его по волосам, и слёзы катились у меня по щекам сами, я их не удерживала. — Я с тобой. Теперь мы всегда будем вместе. Слышишь? Всегда.
— Всегда… — повторил он, как ребёнок.
Я наклонилась ещё ниже и поцеловала его в лоб.
Один раз. Так, как женщина целует мужчину, которого любила всю жизнь и наконец нашла. Не знаю, откуда я это умение взяла. Может быть, оно осталось от Астрильды и передалось Гайлине, от какой-то общей родовой памяти, которую невозможно объяснить.
— Любимая… — донеслось едва слышно на выдохе.
И всё.
Я подняла голову. Посмотрела ему в лицо.
В широко открытых глазах Фрейвида Стормольфа уже не было его самого. Зрачки замерли — большие, чёрные, неподвижные. Лицо ещё хранило что-то от той блаженной улыбки, которая только что на нём была, и от этого было совсем невыносимо.
Конунг Нордхальма был мёртв.
Я инстинктивно протянула руку к его шее, где должна была биться жила. Не нащупала. Подняла два пальца к его ноздрям. Ничего. Только тепло его тела — пока ещё тепло — под моей ладонью.
Сзади меня раздался звук, которого я никогда не забуду. Низкий, нечеловеческий, идущий откуда-то из самой утробы: Рагнильда закричала.
Не зарыдала. Не заплакала. А завыла. Так воют звери. Так воет волчица над мёртвым детёнышем. Так воет женщина, у которой только что отрезали половину жизни тупым ножом, и она это видела, и не могла этому помешать, и теперь стоит и смотрит на отрезанный кусок самой себя на полу.
Хальдрим всё ещё держал её. Но Рагнильда внезапно с такой силой рванулась из его хватки, что он не удержал. Я думала, она бросится к мужу. Нет. Она оттолкнула от себя Хальдрима и кинулась прочь. Дверь хлопнула. Её вой донёсся уже снаружи, а затем и стих окончательно.
Стало очень тихо. Так тихо, что я слышала своё дыхание. И дыхание Хальдрима у меня за спиной.
