И вот тогда — на полпути — я и заметила Брегарда.

Он стоял в стороне, у самого края толпы. Стоял ровно, чуть прислонившись плечом к косяку уцелевшей пристройки. На лице — приличествующая случаю мрачность. И ни одного движения навстречу.

Что-то царапнуло у меня внутри — холодное, тонкое, как игла. Я не успела ни понять, ни обдумать. Слишком была сосредоточена на другом.

Фрейвида внесли в помещение и уложили. Следом в узкую комнату набилась половина посёлка.

— Все вон, — сказала я ровно.

— Госпожа... — начал кто-то.

— Вон, я сказала.

Они выходили медленно, оборачиваясь, и я знала, что они думают, но мне было всё равно. Наконец остались мы вчетвером. И ещё Улаф, которого Рагнильда прижимала к юбке так крепко, будто боялась, что иначе его унесёт ветром.

— Рагнильда, — мягко сказала я. — Уведите Улафа. Ему здесь нельзя. Ему не надо этого видеть.

— Я... — она задрожала. — Я не оставлю Фрейвида. Я не могу.

— Рагнильда, — Фрейвид приоткрыл один глаз. — Уведи его. Лучше уведи.

Она ещё мгновение колебалась, а потом наклонилась, поцеловала мужа в лоб и, подхватив рыдающего Улафа, вышла.

Почти сразу же на её место явился жрец. Старик-нордар, высокий и сухой, как обугленная сосна, с длинной седой бородой, перевязанной чёрными ремешками. На груди — костяные подвески, на запястьях — браслеты из тёмной кости. Он вошёл, не глядя ни на меня, ни на Хальдрима, опустился у изголовья Фрейвида и принялся доставать из кожаной сумы свои предметы. Плошку с какой-то тёмной жижей. Связку пучков, от которых сразу запахло горьким — полынью, должно быть, и ещё чем-то незнакомым. Гладко обточенные деревянные дощечки, на которых были вырезаны и натёрты сажей знаки. Руны.

Он начал петь. Тихо, почти не разжимая губ, на низкой, гудящей ноте. Слов я не разбирала — может, и слов там не было, одно гудение, одно дыхание, одна тёмная, древняя тоска. Он чертил руны на лбу Фрейвида разбавленной сажей. Чертил руны на его груди. Чертил руны на полу вокруг лавки.

«Не стану ему мешать, — подумала я. — Пусть. Если Фрейвид умрёт — пусть умрёт со своими богами. Если выживет — пусть знает, что они были рядом».

Я вымыла руки — дважды, затем плеснула на нож кипятка. Иглу принесли. Тонкую, из обработанной кости, какой женщины здесь штопают свои рубахи. Стерилизовать её толком я не могла — но держала её в самом синем язычке свечного пламени, держала, пока кость не задымилась, и шептала про себя странные молитвы, в которые сама уже почти не верила. Нитку — конский волос, чистый, выдранный из гривы прямо при мне и обмытый кипятком. Тоже не лучшее, но единственное, что было.

Хальдрим стоял у изножья лавки. Смотрел. Не вмешивался.

Я работала тихо. Промывала рану кипячёной водой, остужённой ровно настолько, чтобы не свариться самой; промокала чистым полотном; вглядывалась, насколько глубоко вошёл клинок. Глубоко. Глубже, чем хотелось бы. Но кишечник, кажется, не вскрыт — иначе уже шло бы из раны то, что я хорошо знала, от чего здесь не было ни единого средства. Я наложила тугой, тщательный, многослойный шов — сначала глубокий, изнутри, потом поверхностный. Руки у меня были на удивление спокойные. И вспомнили они движения так, словно не было тех десяти лет неподвижности. А вот голова дрожала. Голова и сердце.

Жрец пел. Свеча трещала. Фрейвид то и дело тихо стонал сквозь зубы, но ни разу не закричал.

— Бесполезно... — выдохнул он наконец, когда я уже завязывала повязку. Голос у него был сухой, выскобленный болью. — Всё это бесполезно, дитя. Я всё равно умру.

— Не надо так говорить, — тихо сказала я. — Вы выживете. Вам надо только дотянуть до утра. И не двигаться. Совсем не двигаться, понимаете?

Он улыбнулся — слабо, краем рта.

— Жаль, не на поле битвы... — он закашлялся, и я приподняла ему голову, подложила свёрнутую тряпицу. — Жаль... Чем же я Верховному так не угодил, что он не дал мне честной смерти?

— Отец... — голос у Хальдрима был чужой.

— Молчи, — Фрейвид махнул бескровной рукой. — Молчи, Хальдрим. Я не жалуюсь. Я думаю. Это разные вещи, понимаешь? Жаловаться я разучился годам к двадцати... А думать только сейчас, кажется, и начал. Проклятые халийцы... Проклятый Урхен...

Жрец поднялся, не прерывая своего гудящего пения. Он постоял ещё мгновение над Фрейвидом, опустил руку ему на лоб, прочертил последний знак — длинный, разветвлённый, похожий на дерево, — и ушёл, оставив свою плошку и пучки трав у изголовья.

В горнице стало тихо. Только потрескивала свеча. Только медленно, прерывисто дышал на лавке тот, кто ещё днём был конунгом, а теперь просто умирающий старик. И только где-то там, за стенами, нордары начинали собирать своих мёртвых, и оттуда тянуло тёмным, тяжёлым, протяжным воем — нордарские жёны и матери оплакивали павших.

Мы остались втроём. Хальдрим, я и его отец.

Я опустила руки на колени. Не от усталости — нет, тело держалось. От внезапного, тяжёлого понимания того, что всё, что я проделала, было не лечением. Это была отсрочка. Всё, что я успела, в лучшем случае, подарило Фрейвиду лишний час. Может быть, два. А может быть, всего полчаса...

Я подняла глаза на Фрейвида.

На щеках у него выступили мелкие тёмные пятна. Кожа лица из бледной сделалась пепельной, с лёгкой желтизной. Дыхание становилось всё короче, всё чаще, и между вдохами он замирал — на одну секунду, на две, на три. Жизнь медленно стекала с него вниз, как тёмная вода с весеннего льда.

Он уходил. И он тоже понимал это без всякиз прикрас.

Я взглянула на Хальдрима. Лицо его было закаменевшей маской. Но в глазах было такое, что я тут же отвела взгляд. Так смотрит ребёнок, когда у него на глазах ломается что-то очень важное и значимое, чего ещё толком не научился любить, но без чего он сам не помнит себя.

Фрейвид неторопливо поочерёдно оглядел нас обоих. Будто отдал последнее зерно своей воли на то, чтобы остаться в трезвом уме, зная, как мало ему отмерено.

— Хальдрим. Гайлина, — голос прозвучал сипло. — Слушайте меня. Слушайте внимательно. У меня немного времени.

— Отец, не надо… — начал было Хальдрим.

— Молчи, сын. Сейчас молчи.

Хальдрим закрыл рот.

Фрейвид медленно набрал воздуха — как будто отмеривая его по крупицам — и продолжил:

— Когда всё это началось, ещё осенью… я ходил к жрецу. Просил Верховного. Просил об одном: дай мне ещё немного. Не для себя. А чтобы я успел встать рядом с вами, когда придёт настоящая беда, когда придёт злейший враг, — он криво, слабо усмехнулся уголком губ. — Видите, как Верховный бывает жесток... Время моё пришло. И я даже в его чертоги, видно, не попаду. Хоть и служил ему всю жизнь. А в чём провинился — сам не знаю. Не знаю...

— Ты ни в чём не провинился, — глухо сказал Хальдрим. — Ты… ты был честным конунгом. Ты служил Верховному, как никто.

— Видно, не так, как надо было, — Фрейвид помолчал. — Но это уже не важно. Я больше ничего не значу. Теперь остаётесь только вы...

Он посмотрел на сына. И в этом взгляде было столько разного — и старая, накопленная за годы тяжесть, и что-то почти нежное, чего я никогда раньше не подозревала в этом человеке.

— Ты учил меня быть сильным, — сказал Хальдрим очень тихо. — С самого детства. Учил нас обоих — меня и Виндора. Держать оружие. Держать слово. Не плакать. Ты всегда был сильнее всех нас.

— Учил я вас обоих, да, — Фрейвид прикрыл глаза. — Да видимо, всё равно не так… — он попытался глубоко вдохнуть и тут же закашлялся; на губах опять выступила розоватая пена, и я быстро промокнула её краем чистой тряпицы. — Я жалею. Очень. Что мало уделял времени тебе. Тебе лично, Хальдрим. Слишком много — Виндору. И вижу теперь, что зря я так делал. Прости меня, сын.

Хальдрим не ответил. Только сжал кулаки и челюсти сильнее.

— А сейчас, — продолжил Фрейвид, — перед тобой стоит враг. Самый страшный враг, какого ты ещё не встречал на своём веку.