Я слушала, не отрываясь, и мои пальцы машинально, без моего участия, продолжали распределять мазь по краю раны.

— И отец, — продолжал Хальдрим, — подошёл ко мне. Сел рядом. Не закричал. Не ударил. Не сказал даже «слабак». Он развернул меня. Ощупал. Понял, что у меня сломаны два ребра. Снял с меня рубаху. Достал свой нож, отрезал полосу от собственной рубахи и плотно перетянул мне грудь. И сказал: «Терпи, парень. До дома далеко». А потом поднял меня. На руки. И понёс. И нёс, в общем-то, всю дорогу. У него весь рукав был в моей крови. И, знаешь, Гайлина, я тогда впервые в жизни почувствовал, что у меня всё-таки есть отец.

Я заморгала. Очень быстро.

— И что было потом?

— Потом, — Хальдрим слабо усмехнулся, — он принёс меня домой. Сказал кому-то принести мне горячего питья. А на следующее утро снова стал прежним отцом. И больше за всю мою жизнь у меня с ним не было ни одной такой минуты. Ни одной. Так что эта одна — она у меня на всю мою жизнь.

Я молчала. У меня уже текли слёзы — тихо, сами по себе, я их не пыталась останавливать. Просто продолжала работать с его раной, потому что мне нужно было что-то делать руками, чтобы не разрыдаться по-настоящему.

— Видишь, — наконец сказала я хрипло. — Не был он таким уж совершенным чудовищем, как ты его описываешь.

Хальдрим покачал головой.

— Это, Гайлина, не отменяет всего того, о чём я тебе рассказал тогда у святилища. Не отменяет. Просто говорю, что у меня в жизни была и такая минута. И за неё одну я ему благодарен.

Я кивнула и сказала уже совсем тихо:

— А мой отец был ко мне всегда нежен. Очень меня оберегал...

— Потому и выросла такой доброй. И мудрой. И я счастлив, что мне досталась такая жена.

Я снова не сдержалась и отвернулась к огню, чтобы не показывать лица.

Я не знала, что делать с тем, что во мне сейчас творилось. Это не была страсть, это не была влюблённость в её обычном, девичьем понимании. Это было что-то совсем другое — куда более глубокое, куда более взрослое, куда более окончательное. Это было то самое чувство, которое возникает между двумя людьми, когда они вдруг обнаруживают, что прошли вместе через такое, через что пройти вдвоём было невозможно, а они прошли. И обнаружив это, уже не могут разойтись.

Нужно было поскорее закончить с перевязкой. Я наложила на пострадавшее плечо чистую повязку. Сначала косую — крест-накрест через грудь, — а потом более тугую, охватывающую само плечо, чтобы держала. Узлы я завязала на здоровой стороне, чтобы они не давили на рану. Когда я закончила, Хальдрим медленно повёл плечом.

— Хорошо, — сказал он. — Даже лучше, чем у нашего жреца.

— Я ему передам, — невинно сказала я. — Но не думаю, что он будет рад.

— Не передавай. У нас с ним и так натянутые отношения.

— Это с каких пор?

— С того дня, как понял, что моя жена умеет лечить лучше него.

Я тихо засмеялась. Хальдрим улыбнулся в ответ. И от этой улыбки у меня внутри снова что-то тепло, мягко сжалось.

— Ну что? — спросила я, поднимаясь с медвежьей шкуры и отряхивая колени. — Я закончила, Хальдрим Стормольф. Можешь идти спокойно к себе.

Он посмотрел на меня снизу-вверх.

— А я, — сказал он, — надеялся, ты позволишь мне остаться сегодня здесь.

Я выдержала его взгляд.

— Раны твои не настолько серьёзны, — спокойно ответила я. и сделала паузу.

Хальдрим молчал и глядел испытующе. В его взгляде читалась немая просьба, но я отчего-то знала, что скажи я ему сейчас уйти, и он уйдёт беспрекословно. Именно это я и собиралась сказать. А сказала почему-то иное:

— Пожалуй, тебе действительно стоит набираться сил, а не идти через двор в свои покои в этот буран. Так что... Ладно. На эту ночь — оставайся.

— Только на эту?

— Хальдрим Стормольф, — Я подняла бровь. — Не следует требовать от женщины слишком многого и слишком быстро. Я и так иду тебе на большие уступки.

Он коротко кивнул, словно соглашаясь с мудрейшим из соглашений.

— Хорошо. — В голосе его пряталась улыбка. — На эту ночь — значит, на эту. Как скажешь.

Огонь в очаге догорал, и я подкинула в него ещё одно полено, прежде чем потушить светильник. Снаружи буран не унимался — наоборот, теперь он плотно охватил длинный дом со всех сторон и бился о деревянные стены, словно огромный, невидимый зверь. Решётка в окне глухо постукивала.

Я разделась за деревянной ширмой — переоделась в длинную, плотную, льняную сорочку, какую носят зимой все нордарские женщины. Хальдрим тем временем устроился у дальней стороны кровати. Я молча легла с другой стороны и натянула на себя покрывало.

— Всё, — сказала я в темноту. — Давай спать. У нас завтра тяжёлый день.

— Согласен.

И я отвернулась от него на бок, лицом к стене.

Полминуты ничего не происходило. Только трещало полено в очаге, да тихо посапывал Исульф.

А потом почувствовала, как кровать едва уловимо просела. Услышала, как Хальдрим повернулся. И — очень осторожно, очень бережно, словно боясь напугать дикую птицу, — придвинулся ко мне ближе. Его рука, тяжёлая и тёплая, легла поверх моего одеяла, поверх моей талии, и обняла меня.

Я замерла.

— Ты что делаешь? — спросила в темноту, но в голосе у меня не было настоящего возмущения, и мы оба это слышали.

— Обнимаю свою жену, — отозвался Хальдрим мне в волосы. — Что в этом такого, Гайлина? Я думал, у мужей это разрешено.

— Я тебе, между прочим, не разрешала.

— Я подумал, что разрешишь.

— Какая самонадеянность.

— Ну... — протянул он. — Вдвоём всё-таки теплее. А ночь сегодня обещает быть особенно холодной — буран только начался, и к утру здесь будет совсем студёно. Я не хочу, чтобы ты замёрзла.

— А может быть, — я попыталась говорить тоном самым невинным, на какой была способна, — ты просто сам не хочешь замёрзнуть, Хальдрим Стормольф?

— И это тоже, — невозмутимо признался он.

Я тихо рассмеялась. И не отстранилась. Так и осталась лежать — спиной к его груди, его рука у меня на талии, его дыхание у меня в волосах. Я думала, что сейчас мне станет душно, тесно, тревожно, я начну дёргаться, отстраню его руку и отодвинусь к самому краю кровати. Но ничего такого не происходило. Наоборот — впервые за все эти недели в чужом теле, в чужом доме, в чужой стране, мне сделалось вдруг очень тепло. И очень спокойно.

Я лежала и не могла понять, как такое возможно. Этот человек ещё совсем недавно прижимал меня к стене так, что у меня в глазах темнело. Этот человек ещё совсем недавно был моим тюремщиком, моим врагом, моим мучителем. И вот сейчас он обнимал меня, ласково и бережно, и мне в его руках было хорошо. Так хорошо, как мне не было ни разу за долгие-долгие годы. Ни в этой жизни. Ни в прежней.

«Боги, — подумала я. — Что же это со мной происходит?»

Я ещё пыталась внутренне, по привычке, чуть-чуть сопротивляться. Ещё говорила себе, что нельзя расслабляться, что нельзя так быстро, что у нас впереди слишком много трудностей и опасностей. Что нельзя вот так разом отдать ему то, чего я никому, кроме одного мужчины, не отдавала.

Но это сопротивление таяло во мне, как тонкая корочка льда у самого берега, на который тихо и ровно подымалась тёплая весенняя волна. И я ничего не могла с этим поделать.

— Хальдрим, — прошептала я наконец в темноту. — Я думаю, нам действительно пора спать.

— Угу, — отозвался он у меня за плечом, и в этом «угу» было такое сонное мужское довольство, какого я в его исполнении никогда раньше не слышала. — Спи, Гайлина.

И я закрыла глаза.

Где-то снаружи буран укладывался вокруг нашего длинного дома всей своей огромной снеговой массой. Где-то рядом, у затухающего очага, тихонько посапывал во сне белый волк, который сам себя выбрал моим спутником в этом мире. А здесь, в одной из самых дальних его комнат, под тёплым клетчатым покрывалом, лежали в обнимку двое людей, которых недавно сама мысль о такой близости приводила в ярость. И этим двоим было, против всякой логики, очень спокойно. И очень тепло.