— Ты просто женщина, Шумящая Вода. Тебе нечего стыдиться.

— Нет, — сестра опускает голову, избегая встречаться со мной взглядом. — Я отреклась от духов нашего племени. Говорящая с Мёртвыми обрила мне голову, чтобы я стала птенцом. А ещё… Она давала мне печень ребёнка. Маленькой девочки. И я ела её. Мне больше нет места у наших шатров.

Та-шиа не поднимает глаза, уставившись в землю. Она молчит, и я осторожно обнимаю сестру:

— Тебе всегда есть место в моём шатре, — отвечаю. — Ты должна забыть всё, что делала, подражая Птицам, и никому не рассказывать об этом. Понимаешь⁈

— Слышащий узнает…

— Теперь я — Слышащий.

— Ты⁈

— Я.

— А что, Быстрее Ветра умер?

— Нет. Несколько закатов назад был вполне живой.

— А как же ты стал Слышащим?

— Я потом расскажу. Это долго.

— Ты попросишь духов ради меня? Правда⁈

— Попрошу, даже не сомневайся.

— И примешь меня в свой шатёр?

— Конечно.

Та-шиа рыдает навзрыд, а я жалею её и думаю, что было бы правильным повесить Говорящую с Мёртвыми. Она — дрянь. Но немного успокоившись, понимаю — не сжалься шаманка, сестра бы не осталась в живых. Шумящая Вода и внешне чем-то напоминает её, когда не щеголяет лысиной. Вот только характером Та-шиа не тянет на Птицу. Ни капельки.

— Ты хочешь, чтобы я убил Говорящую с Мёртвыми? — спрашиваю, когда сестра немного успокоилась.

— Нет. Не хочу. Она учила меня, хоть и называла дурой. Учила уходить к духам и видеть особенные сны. Только я видела, а помнила плохо. Тогда Говорящая с Мёртвыми снова брила мне голову, называя глупым птенцом, а потом опять учила. Она злилась, но не била меня. Я сказала, что ношу ребёнка от Крепкого Медведя, и Говорящая с Мёртвыми посмеялась над моим враньём, а потом прижгла мне язык, чтобы не лгала ей. Но запретила тяжёлую работу и не била. Только сказала, что за следующую ложь убьёт.

— Скажи, Шумящая Вода, а ты бы хотела вернуться к Горностаю?

— Он не примет меня! Это большой позор!

— Я не спрашивал о нём. Я спросил — ты хочешь вернуться к своему мужчине?

— Не знаю… — мнётся Та-шиа. — Наверное. Он ведь меня не обижал. Только Горностай не поверит, что это его сын. Он решит, что я лгунья!

— Я думаю, поверит, — усмехаюсь. — Только ты должна вести себя по-другому. Помнишь, как я тебя учил? Ты — Рождённая Весной! Вот когда мы придём к Горностаю, он должен увидеть Рождённую Весной, а не заплаканную виноватую девочку. Запомни, Шумящая Вода, в том, что тебя брал другой мужчина, нет твоей вины! Виноват Горностай, ведь он не сумел защитить тебя и вернуть домой! Ты должна думать именно так! Он виновен в твоих страданиях. Он, а не ты!

— Он⁈

— А кто же ещё? Он, конечно.

Та-шиа немного повеселела, но всё же неуверенно спрашивает:

— Думаешь, Горностай должен был выкрасть меня?

— Обязательно.

— А он даже не пробовал!

— Вот, — улыбаюсь, — так годится. Только злись больше. Пусть ощутит свою вину.

— Да! — уже убеждённо произносит Та-шиа. — Ты верно говоришь. Он виноват! Даже не пытался забрать свою женщину!

— Пытался. Мы раньше приходили с ним. Только на другие стоянки. Мальчишка сказал, что вас всех убили.

— А почему ты сейчас пришёл?

— Именно поэтому.

— Из-за меня⁈

— А из-за кого?

Та-шиа вдруг сияюще улыбается. Она пытается подобрать слова, но снова начинает плакать.

— Только об этом не нужно говорить. Мы пришли убить колдунов. Вот и всё.

— Ты солгал⁈

— Ну, пришлось.

— Слышащий не должен лгать!

— Ты бы хотела остаться здесь навсегда?

Шумящая Вода с ужасом мотает головой.

— Вот и молчи. Много охотников погибло. Их жёны и дети будут горевать. Не надо, чтобы они винили в этом тебя.

Та-шиа только кивает, не говоря ни слова.

— Пойдём, Шумящая Вода. Наверное, даже самая ленивая женщина уже собрала свой шатёр.

Сестра хватается за руку, и тихо шагает рядом, а я вспоминаю об ожидающих меня проблемах, и хочется развернуться в другую сторону. Но деваться некуда. Придётся что-нибудь придумать.

Женский караван растянулся длинной змеёй, огибая густую рощу амбровых деревьев, окружающих маленькое озерцо. Наше продвижение всё замедлялось, ведь тащить волокуши с каждым днём становится тяжелее. Женщины-Птицы вымотались от трудной дороги под жгучим солнцем. Лето в здешних краях жаркое, и поход с грузом по неровной лесостепи, превращается в тяжёлое испытание на выносливость.

Тем более, что женщины нагрузились от души, прихватив с собой почти все пожитки. Покрышки шатров, ворох шкур и одежды, мешки и свёртки с вяленым мясом, убогую керамику и даже шесты. Сначала я хотел выбросить большую часть груза, но разбираться в барахле каждой из женщин было свыше моих сил. Я попробовал действовать через Идущую по Воде, но быстро отказался от задумки. Мне хватило разговора только с одной Женщиной-Птицей. Пытаясь объяснить, что нужно переполовинить волокуши от ненужных вещей, наткнулся на долгие растолковывания, что таких у неё вообще нет. Вот на этой шкуре спит она сама, на той двое сыновей, а вот эту бизонью кладёт у огня, когда садятся поесть. На старой медвежьей женщина шьёт одежду, а вот тот ворох кож — это заготовки на платья. Дальше шёл тюк готовой одежды и ещё какой-то, но моего терпения уже не хватило. Нужно потратить половину дня, чтобы разобраться в барахле остальных женщин. Потому я просто плюнул и разрешил тащить, что заблагорассудится.

Теперь Женщины-Птицы сполна ощутили цену своей бережливости, но меня это мало трогает. Хотели — вот и тащите. То одна, то другая, не выдержав нагрузки, оставляет на очередном ночлеге вытертую шкуру, а то и связку шестов. Многим приходится нести маленьких детей, а у некоторых животы немногим меньше, чем у Та-шиа. Потому стараюсь не подгонять женщин без особой необходимости.

Впрочем, не все измучены трудностями пути. Говорящая с Мёртвыми бредёт по траве, волоча за собой совсем крохотный тюк. Наверное, в нём находятся редкие травы или какие-то шаманские ценности, а вот всё остальное легло на плечи её соплеменниц. Громадный шатёр, расшитый изображениями птиц; целая гора шкур, одежды и посуды; мешки с травами и бизоньим мясом; и чёрт его знает, что ещё за вещи. Обыскивать жилище Говорящей с Мёртвыми я не стал, и вникать в отношения шаманки с соплеменницами не торопился. Решили нести её вещи — их дело.

Жене, конечно, не нравится относительная свобода, предоставленная Говорящей с Мёртвыми. Искра не сводит с неё глаз, явно собираясь изобличить какую-нибудь пакость, но безрезультатно. Шаманка идёт, как на прогулке, почти не обращая внимания на происходящее вокруг, чем ещё больше раздражает жену.

Но не только на Искру действует присутствие Говорящей с Мёртвыми. Наши храбрые охотники стараются избегать взгляда шаманки, не говоря уже о том, чтобы оказаться поблизости от неё. Не сомневаюсь, что в глубине души, многие из них боятся этой женщины куда больше, чем львиного прайда. Только Камень, скорее всего, не подвержен её влиянию, хоть откровенно не одобряет моё решение оставить в живых опасную колдунью.

Как правильно поступить с остальными, мнения разнятся. Кто-то из охотников считает, что нужно было перебить почти всех женщин и детвору ещё на стоянке. Другие уверены, что убивать маленьких детей неправильно, а вот некрасивых баб очень даже можно. К счастью, со мной нет Острее Ножа, а Чёрный Бык прислушивается к воле духов.

Духи же, моими устами, однозначно заявляют о недопустимости убивать. Они подарили нам такое количество пленников не для того, чтобы мы всех перебили. Захваченные женщины сделают наше племя сильнее.

Такие рассуждения не каждому по душе, но спорить с шаманом дураков нет. После захвата Говорящей с Мёртвыми, мои слова обрели гораздо большую силу, чем раньше. К тому же, многие из окружающей меня двадцатки охотников, молоды, а Женщины-Птицы, за некоторым исключением, внешне вполне симпатичные. Вот убедить вождей окажется куда труднее, если вообще возможно. Те хорошо понимают, каких усилий будет стоить просто прокормить эту толпу.