— Лисица!

Большой изрезанный промоинами холм и вправду напоминает свернувшегося клубком зверя. У его подножия течёт маленькая речушка. Маленькая Бабочка, завидев символ своего исчезнувшего рода, жалобно всхлипывает. Женщина трёт руками бегущие слёзы, и её лицо, и без того некрасивое, становится красным.

— Не реви! — возмущается почти-брат. — Ну что за женщина! Я утоплю тебя в реке, если не перестанешь.

Маленькая Бабочка воспринимает угрозу всерьёз и стихает. Но я-то понимаю, что никого Твёрдая Рука не утопит. Просто в последнее время он наслушался плача Больших Глаз, и здорово расшатал нервы.

От Спящей Лисицы до Четырёх Холмов два перехода, и мы останавливаемся на ночлег, перейдя речушку. Всё так же не разводим костёр, опасаясь выдать себя, и бдительно прислушиваемся к ночным звукам.

Первое дежурство — моё, но Твёрдой Руке не спится. Он сидит, глубоко задумавшись, а потом заводит негромкий разговор:

— Ты ведь слышишь духов, почти-брат?

— Иногда слышу.

— Почему они навредили Большим Глазам? Ведь она не поступала дурно.

— Ты поступал.

— Когда⁈ — двоюродный брат неподдельно удивляется.

— Когда отказался от Доброй.

— Но я не должен был брать её!

— Если сделал ей ребёнка, то должен.

— Такого обычая нет!

— Посмотри на неё! — указываю пальцем на серебряный диск растущей луны. — Великая Мать сильна и благоволит женщинам. Она услышала просьбу Доброй.

— Да, — отвечает охотник. — Наверное, ты прав. Той ночью она гневалась. Надо принести ей хорошую жертву.

— Не поможет.

— Почему?

— Твой поступок плох в её глазах. Она откажется от жертвы.

— Что же делать?

— Нужно сделать что-то хорошее.

— Что?

— Ну можно взять детей Доброй и растить, как своих. Тогда Великая Мать успокоится.

— Нет! — Твёрдая Рука в ужасе. — Лучше принести в жертву сердце быка!

— Не поможет. Великому Отцу бы понравилось. А ей нет.

— Можно подарить Матери львиную шкуру! Я добуду льва и повешу шкуру на самом высоком дереве!

— Ты хочешь сделать, как удобно тебе. Нельзя откупиться от Великой Матери.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Если сотворил дурной поступок, то нужно совершить два хороших. Тогда Великая Мать может простить.

— Ты говоришь, будто не мой почти-брат!

— Ты спросил меня, как Слышащего, а не как брата.

— Жертвы всегда помогают!

— Поступай, как знаешь, — развожу руками.

Твёрдая Рука замолкает, что-то обдумывая, а потом спрашивает:

— Думаешь, надо было взять Добрую?

— Да. Ты ей очень нравился.

— Но я не убивал её! Я не должен брать её детей!

— Не должен. Но это хороший поступок. Ей бы хотелось, чтобы дети росли в твоей семье. Когда ты повстречаешься с Доброй в Долине Теней, она будет рада.

— Ты ведь бродил в тенях. Как там?

— Плохо. Лучше не спрашивай.

— Удача оставила меня, — Твёрдая Рука указывает в сторону спящей Маленькой Бабочки. — Как я мог ошибиться? Мне показалось, что она красивее второй!

— Было темновато. Удача здесь ни при чём.

— Но что делать с ней? Прогнать?

— Оставь себе. Она крепкая.

— Но уродина!

— Так не бывает, чтобы всё и сразу! Ты видел, как работают женщины Серой Спины? Я иногда ему завидую. То, что Жёлтое Дерево делает на пределе сил, Холодная Роса и не заметит.

— Давай, я подарю тебе эту женщину?

— Она тебе нужнее.

— Позор привести такую.

— Нет. Просто нужно украсть ещё одну.

— Ты думаешь, получится?

— Попробуем.

— Тебе тоже нужно украсть женщину!

— Нет, мне надо отыскать Шумящую Воду.

— Горностай не захочет взять её.

— Может, я не захочу отдать.

— Но зачем она нужна?

— Шумящая Вода нашей крови. Этого достаточно.

— Никто не возвращает украденных.

— А знаешь, почему?

— Позорно иметь женщину, которую брал чужак!

— Не только поэтому. Их запрещают возвращать, чтобы не сражаться с чужим племенем. Украли у тебя женщину — и ты укради чужую. Если не попадёшься сразу, то никто не пойдёт отбивать похищенную, ведь это не принято. Так избегают большой крови между племенами.

— Это разумно.

— Скажи, почти-брат, если бы чужой охотник украл Большие Глаза, ты бы тоже не хотел её вернуть?

— Такая, как сейчас, она никому не нужна!

— А раньше? Ты бы смирился, что кто-то имеет твою женщину и смеётся над тобой?

— Нет, — уверенно отвечает Твёрдая Рука.

— Вот видишь.

— Но украсть чужую — хорошая месть.

— Нет, плохая. Если ты украдёшь женщину из другой семьи, то ничем не отомстишь охотнику. Ему будет наплевать, что кто-то из его рода потерял дочь. А если украдёшь его сестру, то он в отместку станет издеваться над твоей. Ей станет ещё хуже.

— Может, ты и прав.

Твёрдой Руке не было никакого дела до судьбы Та-шиа. Он всегда не любил её. Но сейчас почему-то задумался. Почти-брат серьёзно спрашивает:

— А какая же месть по-твоему хороша?

— Охотник должен приносить голову врага. Тот, кто сейчас силой берёт Шумящую Воду — мой самый большой враг. Мне нужна его жизнь. На меньшее я не согласен.

— Люди-Птицы сильны. Они отомстят за смерть охотника.

— Мы всё равно столкнёмся с ними.

— Они не захотят перейти реку! К чему? Посмотри, сколько здесь земель!

— А на нашем берегу они лучше. Может, Люди-Птицы не придут отнимать их сейчас, но обязательно сделают это позже.

— Тогда мы сразимся с ними!

— Кто станет сражаться? В нашем роду две руки охотников. Они убьют нас.

— У нас большое племя!

— Не очень. Да ещё и разбросано по землям. Люди-Птицы разобьют нас по отдельности.

— И что же ты предлагаешь?

— Тебе не понравится то, что я скажу.

— Говори!

— Я думаю, мы должны сделать с ними то, что они сделали с Людьми-Быками. Надо собрать племя и вырезать их до последнего человека.

— Вожди не захотят так поступать. Это не по обычаям.

— Не захотят, — соглашаюсь. — В этом и трудности. Они дождутся, пока вырежут нас.

— Люди-Птицы могут и не напасть.

— Могут. Но скорее всего нападут. Нельзя оставлять за рекой таких, как они. Много зим наше племя спокойно жило рядом с Людьми-Быками. Нам не нужно было оглядываться, ожидая внезапного нападения. А эти Люди-Птицы всё равно, что Каменный Старик, бродящий неподалёку от шатра. Я думаю, с ними нельзя договориться.

— Почему?

— Люди-Птицы не сочтут нас равными себе. А с не равными не договариваются.

— Думаешь, они такие гордые?

— Да. Ты же слышал, что они вырезали всех мальчиков. Я думаю, это сделали потому, что сочли их кровь недостойной. Не захотели воспитывать трусов. Как-то так.

— Может быть. Себя они называют смелыми.

— Маленькая Бабочка не очень хорошо знает их язык. Может быть, это означает Настоящие Люди.

— Это как?

— Только они — люди. Другие нет.

— А кто же тогда?

— Кто-то недостойный называться человеком.

— Тогда Люди-Птицы глупы.

— Нет. Они просто очень уверены в себе. Скажи, Твёрдая Рука, что в рассказах о них тебе показалось необычным?

— То, что они убивают женщин и детей.

— А ещё?

— Мажут тела краской и носят перья. Но мы с тобой видели перья на голове только у одного. А краски на телах я не разглядел.

— Её и не было. Или почти не было. Я думаю, они наряжаются только тогда, когда идут сражаться с другими охотниками. А это значит, что у них принято сражаться.

— Мы тоже убиваем чужих охотников.

— Если они заходят на нашу землю.

— Иногда и на чужой земле.

— Но это делают несколько мужчин, а не всё племя.

— Думаешь, они уже вырезали чужие стоянки?

— Может и нет. Может, их отцы вырезали. Но они гордятся этим. Мы ничего не знаем о Людях-Птицах. Откуда они пришли и почему. Эти две дуры, — киваю на женщин, — тоже ничего не знают. А та Женщина-Птица, что попала в наши руки у Пляшущей реки, не успела научиться понятно говорить.